А в минуты приступов Наталья еле сдерживалась, чтобы не заорать, что она, Наталья Чекедова, а не ее довольно известная мамаша могла бы стать знаменитой личностью, если бы Люция Крылатова бросила свою мазню и нянчила бы Мишу и Аришу, как все нормальные бабушки, или хотя бы денег давала побольше на воспитание детей, ведь небось золотые горы загребает и тратит на свои зарубежные путешествия!
Преодолев очередной приступ, Наталья уже спокойно обращалась за сочувствием к ближайшей приятельнице, нигде не работающей несостоявшейся художнице Инне Игнатьевне Лаквердовой, супруге хорошо обеспеченного члена Академии педагогических наук. Наташа сомневалась во многом: например, правильно ли она поступила, став директором школы, права ли она, принимая от матери не только материальную помощь, но и советы по воспитанию детишек?
Инна тоже тщательно скрывала от друзей охватывавшие ее порой приступы ненависти к окружающим и не знала, что они родственны Наташиным.
— Тебе надо полностью отстранить Крылатову от твоей семьи! — провозглашала Лаквердова. Она завидовала всем известным художникам и с удовольствием использовала возможность позлить или хотя бы огорчить Люцию Крылатову. — А потом тебе самой надо отстраниться от детей твоих, они уже большие, должны приучаться к самостоятельности, а ты будешь духовно свободна!
— Арише шесть, а Мише восемь! — возражала Наталья.
— Мой Костя в четыре года сам ездил на метро! — с апломбом врала Лаквердова. — Я его втолкну в дверь вагона, а он уцепится за кого-нибудь и едет, не ревет!
Готовясь к встрече с Латисовым, Наташа заново продумала свои взаимоотношения с друзьями, пришла к выводу, что самодовольное вранье Инны Игнатьевны не способствует созданию «открытых экранов» биополя добра, и прекратила свои визиты к ней.
И вот Наталья Дмитриевна Чекедова — в кабинете первого секретаря райкома партии.
Наталья видела, что Латисов устал, хотя старается держаться бодро. И наверно, от этого заметного старания — от чуть-чуть нарочитой четкости его делового приветствия и немного напряженной крепости рукопожатия, наверно, от всего этого, вместе взятого, у Наташи пропал дар возвышенной речи.
Скомкались в ее сознании обычно отшлифованные, готовые к звучному выражению рассуждения о помощи светлых сил, необходимых кокону для превращения его в бабочку, о «подвинутости» и «неподвинутости» индивидуального сознания в его движении к идеалу.
Наташа молча глядела на первого секретаря, сидя в кресле несколько сбоку от него, по другую сторону письменного стола, беспорядочно загруженного, что диссонировало с окружающей четкостью.
Взгляд ее между тем покоился, не соскальзывая в пустоту, на широких плечах Латисова, на неправильных чертах крутолобого лица, обаятельного именно своей неправильностью, на большой ладони, подпирающей щеку.
Николай Юльевич угадал невысказанное смятение молодого директора школы от столкновения как с пресловутой склочной «шашлыковщиной», так и с реальными недостатками в работе вверенной ей школы.
Николай Юльевич был не педагогом, а экономистом по образованию. Как коммунист и человек высокой порядочности, он более или менее отчетливо представлял себе имеющиеся трудности, недостатки и нерешенные вопросы в строительстве нового общества, те новые задачи, которые встают перед советским народом в последних десятилетиях двадцатого века. Взятые в комплексе, эти задачи сводятся к тому, что можно было бы назвать совершенствованием развитого социализма… Наша страна находится в начале этого длительного исторического этапа.
Вдоль всего пути на машине из Олимпийского комитета в райком перед встречей с молодым директором школы он думал: кто же должен правильно готовить их, людей новых поколений, чтобы они выросли не тупыми формалистами, со злобным удовольствием сковывающими творческую мысль и живое дело? Школа. Конечно, в первую очередь школа! Где-то он читал, что учитель — не профессия, а состояние души. Верно, конечно! Кроме досконального знания предмета, кроме владения методикой обучения, кроме общей эрудиции у педагога должна быть вдохновенная вера в то, что его ученики будут строить и построят общество высокой нравственности, экономического и духовного благосостояния!
«Учитель, естественно, должен быть нравственной моделью для своих учеников, — продолжал размышлять Николай Юльевич. — Но и сам учитель, особенно молодой, должен видеть перед собой такую модель. И, значит, если я, коммунист, беседую с молодым учителем, я особенно должен следить за собой, чтобы не прорвалось у меня лицемерное слово, чтобы случайно не укрылся я за выспренней шаблонной фразой!..»