Она и не предполагала, что у матери столь обширные, передаваемые из поколения в поколение познания в луговых травах, злаках, цветах.
Картину «Разнотравье» Люция писала с натуры, не имея представления, что белое с лиловатым оттенком подобие лебединого крыла называется не очень благозвучно купырем, оловянные шишки — мордовником, бело-розовая сибирская прелесть — дикой мальвой, что васильки бывают розовые, а не только синие.
Мать помнила множество названий растений: козлобородник, свербига, донник, смолка, лисохвостка, овсяница…
Люция ловила себя на том, что не из сострадания, а с подлинным интересом слушала материнские объяснения собственной картины — что именно и как удалось ей запечатлеть из многоликого мира растений. Слушала и принимала близко к сердцу предсмертные слова матери, что луга пойменные — дар небесный, самобраная скатерть, что в старину почти возле каждой речки и озера был пойменный луг. И что жаль — не нарисовала дочка лебедей.
А перед самой смертью, в полусознании, вошло Надежде в голову, будто не влажное полотенце касается ее лба, а лебединое крыло. Следственно, натура ее этого просила…
Люция миновала березовую рощу, шла по однотонно-бурому осеннему лугу. Справа виднелось сизое озеро — день был хмурый.
Пусть не высказала мать свой завет, Люция была уверена, что до последней секунды жизни он светло трепетал в душе Надежды Крылатовой. И сформулировать его Люция могла сейчас в двух словах: «Лебединый край».
«А если расшифровать его в живописи, — думала художница, идя по влажной луговой тропинке к лесному массиву, — то панорама займет всю длинную стену зала конференций, где она была вчера. А может быть, получится триптих, — размышляла она. — «Разнотравье» уже есть. Надо написать озеро с лебедиными парусами яхт. И еще — сосны. Похожие на гигантские свечи. С хвоей, позолоченной летним полуденным солнцем. Или, может быть, написать «Весеннее утро под соснами»?.. Свободно думаешь, глубоко чувствуешь, шагая по лесной просеке, среди лиловых фиалок и белоснежных ландышей. Идешь, и ноги утопают в густом цветнике, еще серебристом от утренней росы. И овевает тебя пряный аромат уже нагретых солнцем смолистых игл, цветов, и трав».
Люция подняла голову. И остолбенела. Не сразу сообразила — куда тропинка привела ее? Где Красный Бор, который она только что видела мысленным взором художника?
Она стояла в двух шагах от страшного перевоплощения картины Рико Лебруна «Слушающие мертвецы», виденной ею в Нью-Йорке. Только там были мощные искалеченные человеческие фигуры, запрокинувшие головы, будто молча требующие ответа у живущих — помнят ли те, за что они погибли? А здесь — Люция стояла на опушке леса — сосны вздымали черно-ржавые, будто обугленные ветки. С веток осыпалась мертвая хвоя, а еще уцелевшие ее комки были похожи на грозящие небу сжатые кулаки.
И другое видение, сходное с «Мертвецами» Лебруна, встало перед глазами художницы.
…Три года назад она приехала в командировку в Лодзь. Текстильщики показали ей памятник жертвам фашизма.
Было туманно. Чудилось, что вся площадь вокруг памятника покрыта пеплом и золой.
Каменная стрела-колонна устремлена в небо так, словно уходит она в космос, в бесконечность, в другие миры. У основания стрелы — тяжелый острый выступ; кажется, что каменная глыба навалилась на стрелу-колонну, пытаясь сломить ее. И не сломила.
На глыбе видны глубокие отпечатки рук, будто вдавлены в нее большие рабочие ладони и сжатые кулаки. Отпечатки рук окружают выступающее из камня лицо, исковерканное мукой. Резкий профиль. Разодранный криком рот, похожий на страшный след топора.
Смело задуманный и выполненный памятник погибшим показался Люции символичным для города — колыбели революции, для рабочей Лодзи с ее гордой стойкостью и дерзновенным мужеством.
И впервые там, возле памятника, устремленного ввысь, Крылатова узнала от текстильщиков Лодзи, что гитлеровцы, отступая, разрушили буквально все лодзинские фабрики, уничтожили 22 тысячи человек, из которых 2200 были сожжены живыми.
В больших окнах новых жилых домов, окружающих площадь, зажегся свет. Он падал на каменный кричащий рот, на грозные рабочие кулаки. Может быть, поэтому или же потому, что каменная стрела уходила в бесконечность, трагический памятник казался светлым…
Сейчас Люция, сначала машинально, а потом с осознанной настойчивостью, стала отыскивать среди умирающих сосен Красного Бора хотя бы одну живую. Похожую на ту, лодзинскую стрелу.