Нашла! И не одну, а несколько! Они так же величественно были устремлены ввысь, как раньше, когда Люция приводила сюда еще бодрящуюся мать.
Люция провела рукой по волосам, собранным в слабый узел на затылке. Густые пепельные пряди — ее женская гордость в эпоху рано лысеющих планетян — упали ей на плечи. В горсти остались кроме шпилек сухие хвойные иголки, похожие на мелкую металлическую стружку, знакомую ей с юности.
Ну что же! Ей хотелось верить, что металл издавна вошел в ее характер, так же как въелась металлическая стружка в ее рабочую спецовку, хранимую доныне.
Люция бодро дошла до автобусной остановки. Ничуть не устала. Продолжала бы пешком только что задуманный путь до райкома партии. Но поехала в автобусе: боялась, может уже не застать Латисова. Она не имела представления о распорядке дня первого секретаря.
В приемной очень любезный молодой человек спросил ее имя, фамилию, профессию, а также — пришла ли она по вопросу об олимпийских объектах.
Люция Александровна кивнула головой, подумав, что Красный Бор можно в какой-то степени считать «олимпийским объектом». Когда ее северные знакомые — Гюдвар Люнеборг или, допустим, художники Герда и Ян — приедут на московскую Олимпиаду, она, безусловно, покажет им красивейшие достопримечательности русской природы.
Перебирая бумаги на столе, молодой человек деловито бормотал: «Крылатова, Люция Александровна, художница». Наконец стал учтиво объяснять, что секретарь Виктория Павловна заболела, у нее повысилось давление, а он сам — снизу, из райкома комсомола, и только заменяет Викторию Павловну на несколько часов, но в чужих бумагах разве разберешься, список с лицами, вызванными на совещание по олимпийским объектам, куда-то запропастился, и ничего нет удивительного, что давление у людей повышается, если им приходится работать с утра до глубокой ночи, хотя до Олимпиады еще почти год!
— Вы заходите! — прервал себя молодой человек, показывая на дверь с табличкой «Николай Юльевич Латисов». — Я потом найду список и отмечу, что вы присутствовали. Заходите, а то вопрос уже давно идет, может, уже заканчивается! — весело заключил он.
Деловитая жизнерадостность молодого человека была заразительна: Люция открыла дверь в кабинет Латисова с новым приливом уверенности в том, что она поступает правильно!
Она вошла в тот момент, когда Латисов, по-видимому, заключал совещание.
— Если никто больше не хочет выступить… — говорил он.
Не раздумывая, движимая зарядом уверенности, Люция, правой рукой неловко закрыв за собой дверь, подняла левую. Торопливо произнесла:
— Извините, Николай Юльевич, за мое вмешательство, можно мне всего несколько слов? Я — художница Крылатова Люция Александровна.
Она не заметила — последовал ли какой-либо знак согласия со стороны первого секретаря. Продолжала, стараясь преодолеть внезапную хрипоту, не спешить, соблюдать паузы между словами и фразами. Как на выступлениях за рубежом.
— Красный Бор погибает. Случилось что-то. Может быть, исследовательский институт, где директором товарищ Мараньев, проводя эксперименты, ухитрился спустить озерную воду в речку-безымянку, а оттуда в Москву-реку. И поэтому автоматически понизился уровень грунтовых вод, ухудшилась почва луговая и в лесу. Может быть, система биологической очистки института несовершенна, не полностью освобождает сточные воды от химических примесей, возникающих в результате каких-нибудь экспериментальных опытов. Не знаю. Я не специалист. Мои предположения — на уровне догадок. Они могут прийти в голову любому, следящему за информацией центральной прессы, радио и телевидения. Я ручаюсь только за то, что видела своими глазами: гибель деревьев. Необходимо квалифицированное мнение специалистов. Нельзя, чтобы сосны, живые существа, были уничтожены… как в Освенциме!
Речь получилась гораздо длинней, чем хотелось Люции Александровне. Последние слова «как в Освенциме» вырвались у нее неожиданно, прямо-таки сами собой. Но по лицам вокруг, по настороженной тишине в большом кабинете, где сейчас было тесно, Люция чувствовала, что цель достигнута: судьба Красного Бора всерьез встревожила участников совещания.
— Ну и ну! Не ожидал, что спокойное, плюсовое в целом совещание закончится таким образом! — несколько нарочито вздохнул Латисов. Улыбнулся. Улыбка подчеркнула нарочитость вздоха.
…Николай Юльевич уже отпустил всех, кроме художницы, которая по его приглашению сидела сейчас в кресле, напротив письменного стола секретаря.
Не зная, что еще хотел бы услышать от нее Латисов, она неуверенно пошутила, протянув через стол раскрытую ладонь: