— Взгляните, сколько минусов, мертвые хвойные иголки! Но ведь вы умеете превращать минусы в плюсы… Вы не курите?
— Нет.
— Тогда пусть лежит здесь, — Люция высыпала хвою в пустую стеклянную пепельницу. — Как наглядное свидетельство надвигающейся катастрофы. Покажите Мараньеву. Вы, конечно, будете разговаривать с ним по поводу Красного Бора?
— Конечно. И я уверен, что для него иголки эти, — Латисов показал на хвою в пепельнице, — еще недостаточное доказательство. Он, во-первых, сам съездит в Красный Бор, чтобы иметь свое собственное представление о ситуации. А во-вторых, он сделает все для спасения сосен… Очень толковый человек.
Николай Юльевич не заметил или, может быть, не счел нужным обратить внимание на то, что его собеседница выразительно пожала плечами.
Ему в Мараньеве нравилось все: образованность, гибкий ум, контактность, требовательность к подчиненным и даже особенно — к самому себе.
Мараньев часто заходил к первому секретарю райкома посоветоваться о чем-нибудь накоротке и задерживался допоздна, увлекая Латисова рассуждениями об исторических примерах заблуждений, о лженауке и подлинно научном методе исследования.
С уверенностью и убежденностью истинного ученого Мараньев излагал единственно возможную схему научного познания: эксперимент, теория, правдоподобные предположения, гипотезы — эксперимент-уточнение, проверка границ применимости теории, возникновение парадоксов, теория, интуиция, озарение — скачок — новая теория и новые гипотезы — и снова эксперимент…
— И терпение, терпение, терпение! — восхищенно добавлял Николай Юльевич.
Не мог он только понять: что же все-таки в Мараньеве останавливает его от полноты дружеского сближения с интересным, достойным человеком?
Впрочем, он старался не обращать всерьез внимания на непонятное внутреннее предубеждение — так же, как не реагировал он сейчас на то, что Люция Александровна пожала плечами.
Он только откровенно изучающе смотрел на художницу, догадываясь, что та привыкла в своих командировках, местных и зарубежных, к гораздо более испытующему разглядыванию. Подумал о похожести и непохожести матери и дочери. Внешнее сходство несомненно: прямой нос, продолговатые глаза, широко расставленные. Однако молодому директору школы Наталье Дмитриевне Чекедовой, пожалуй, следовало бы позаимствовать у матери уверенности в себе. И, пожалуй, непосредственности, простоты в общении с вышестоящими лицами.
Николай Юльевич поймал себя на газетном штампе — «с вышестоящими лицами» — хорошо еще, что не высказанном! Вслух спросил:
— Откуда вы знаете о моем якобы умении превращать минусы в плюсы?
— Наталья, моя дочь, рассказала. Пришла к вам с минусовым настроением, ушла с плюсовым.
— Откровенно говоря, — признался Николай Юльевич, — я задержал вас, чтобы спросить, как у нее дела в школе? Должен был бы сам позвонить ей, но…
— Дела, насколько я понимаю, идут неплохо. Наталья вообще-то скрытная… Но я уверена, что она не ожидает вашего звонка, прекрасно понимает, как вы заняты. Как бы только она не влюбилась в такого внимательного к ней руководителя, — улыбнулась Люция Александровна, — она вашу фотографию из газеты вырезала и положила на стол под стекло. Никакого секрета вам не выдаю, потому что каждый, кто входит к ней, видит! Да еще объясняет она, как сама признается, всем и каждому, что Латисов — один из тех людей, за плечами которых — в рабочем кабинете, в цехе или в парламенте — встает панорама их Родины. Удивляется, почему я до сих пор не написала вашего портрета!
Кажется, Латисов слушал рассеянно. Люция Александровна серьезно сказала, вставая:
— Директор школы! А я по-матерински думаю: девчонка еще, не дай боже, влюбится, как школьница, в первого секретаря райкома партии!
— Влюбится? Так, наоборот, дай бог! Лишь бы для дела была польза! — искренне заявил Латисов. — Но пусть учтет, что моя жена — врач-терапевт, очень хороший специалист по диагностике, сразу заметит, если у меня случится перегрузка сердца!
Они взглянули друг на друга. И рассмеялись, понимая, что их позабавила не слабо отшлифованная шутка, а просто одинаковая у обоих привычка считать работу главным содержанием жизни.
11. В редакции «Полярного Экспресса»
Кабинет Фрэнка Юхансона на десятом этаже здания «Полярного Экспресса» теперь занимал Ричард Зейлер, новый редактор газеты.
Был темный октябрьский полдень. Время ленча. Господин Зейлер отсутствовал. Мэри Фишман, в прошлом Мария Федоровна Святогорова, сидела за своим секретарским столом перед остывающей чашкой кофе из термоса, принесенного из дому.