— Такой «полтинник», как вы, Мария Федоровна, я на сто рублей не променяю, ей-богу! Так что и не думайте ни о каком отъезде!
Ничего не поняв, Мария выбежала из кабинета. Степан Филимонович остался доволен. Ведь он выполнил трудную задачу! Объяснил без пропагандистских красивостей ценной сотруднице, которую, как он только что узнал, разыскивают зарубежные родственники, важнейшие преимущества ее советского гражданства: хорошо оплачиваемую службу без тени угрозы безработицы и уважительное отношение начальства без тени дискриминации к ней как к женщине, дискриминации, столь распространенной в капиталистическом мире!
А у Марии Святогоровой, выстукивавшей на машинке очередную срочность, обиженно дрожали губы. Конечно же, гнездилась в ней дурацкая наивность, позволившая мечтать, что Учреждение (она мысленно величала место своей работы с большой буквы) разрастется в советскую фирму международного масштаба, что она, Мария Святогорова, выучив к тому времени не только стенографию, но и несколько иностранных языков, займет видный административный пост и будет вносить серьезный вклад в развитие фирмы…
На другое утро Мария Федоровна Святогорова вручила Степану Филимоновичу Смирнову заявление с просьбой уволить ее «по собственному желанию» и молча вышла из кабинета начальника.
— Как волка ни корми, он в лес глядит! — пробормотал Степан Филимонович, дважды перечитав заявление своей безупречной секретарши. Он был расстроен. Поступок Святогоровой он мог объяснить только влиянием подрывных действий правых сил в Чехословакии!
— У тебя российская прямолинейность в характере! — упрекнул Марию любовник-юрист. — Надо было разумно примениться к обстоятельствам, дождаться вызова от родственников и уволиться на основании необходимости воссоединения семьи!
Когда пришел вызов Марии Федоровне Святогоровой-Фишман, обоснованный справками о тяжелой болезни ее одинокой родной тетки по матери, а также об инвалидности в результате пребывания в гитлеровском концлагере ее дяди по матери, юрист-любовник помог Марии получить разрешение на выезд за границу. «Действовал через свои каналы» — так он выразился. Попросил ее использовать за рубежом все возможности для вызова его самого с женой, детьми и, было бы очень желательно, с двоюродным братом. Тем более что, как намекалось в сопроводительном письме родственников, Марию ожидала вполне реальная возможность получения наследства согласно завещанию родной тетки по матери.
Получая в ОВИРе документы, Мария чувствовала себя глубоко обиженной. Она слышала о трудностях, которые якобы выпадали на долю советских граждан, желающих покинуть родину. Но у нее-то не было никаких затруднений! Ее отпускали так, будто она не представляла абсолютно никакой ценности для Советского Союза, для Москвы!
За границей Мэри Фишман — так именовалась она теперь — быстро и почти полностью утратила свою обидчивость. Почти — потому что, сначала сама удивляясь себе, она здесь реагировала лишь на оскорбительные домогательства мужчин или, наоборот, на отсутствие джентльменских знаков внимания к ней и тем более на пренебрежение ею. Со временем Мэри перестала удивляться самой себе, сообразив, что она подсознательно приспособилась к вековым устоям и обычаям страны, в которую попала. На нерасшатанных этих устоях было как бы начертано, что дети, кухня и церковь, а также, понятно, секс — единственная сфера интересов женщины.
Мэри не обидело, когда довольно быстро по приезде она выяснила, что вызов, посланный родственниками, был основан на продуманном расчете: им нужна была няня и кухарка. «Ведь в странах высокой цивилизации просто невозможно найти прислугу! Понимаете, Мэри, культура — одно, цивилизация — другое. Большой театр у них есть, а туалетной бумаги нет! Кстати, привычные для нас, европейцев, клозеты тоже имеются, как вы прекрасно знаете, далеко не везде».
Не только не обижали, но и не удивляли Мэри рассуждения родственников; она поймала себя на мысли, явно не подходящей для человека, уехавшего навсегда из Советского Союза: «А чего еще ожидать от наших идейных противников!» Так-таки и подумала! Хорошо, что вслух не ляпнула.
Не обижали и не удивляли Мэри признаки нового для нее мира, но гордость ее задевали.