Клавдия Ефимовна долго слушала, не перебивая. Наконец не выдержала, воскликнула, восхищенно глядя на супруга:
— А пока будет утверждаться состав комиссии, ее бюджет, план ее работы, потом обсуждаться ее выводы, твой проект одобрят наверху!
— Ну, не так все просто! — Веки Альфреда Семеновича задергались. Он продолжительно улыбнулся.
— Есть еще одна возможность, — неожиданно вздохнула Клавдия, — не трепать себе нервы проектами да комиссиями. Уехать надолго за границу!
Альфред Семенович пожал плечами:
— Ну съездим еще раз, ну и что! Для докторской? Да я, будучи здесь, десять докторских защищу. Вот тогда все заграницы будут открыты и не станет нужды мелочно, унизительно бороться за каждую поездку!
За словами мужа Клавдия Ефимовна почуяла некий грандиозный замысел, о котором спросить не решилась. Она не была уверена, что готова отказаться от своих сравнительно несложных планов — длительной командировки Алика в США, ее собственной светской роли там. Очертания грандиозного замысла она угадывала лишь смутно: Государственная премия, звание академика? А может быть, в дальнейшем даже… пост президента Академии наук?!
Нет, она не готова была к таким масштабам мечты и вернулась к теме, в которой чувствовала себя уверенно:
— Если ты разыграешь в точности все как задумал, с проектом будет все в порядке! Лишь бы не сглазить! — Клавдия Ефимовна постучала костяшками пальцев по журнальному столику, пробормотала: — Ножки пластмассовые, а верх — деревянный.
Мараньев молча смотрел на жену из-под чуть вздрагивающих век.
Нет, не будет он обсуждать с ней то, что в начале их семейной беседы — или, вернее, собеседования компаньонов — он определил как соображения, имеющие личное значение. Их-то как раз и не будет он выкладывать жене, ибо она тут же умудрится пустить в ход свою булавочную логику и пришпилит его, как мотылька!
Не скажет он жене, что для него, директора научно-исследовательского института, есть нечто более важное, чем утверждение проекта, защита докторской диссертации… Даже, да, даже звания академика. И это нечто — устранение Крылатовой со своей дороги. Устранение вообще всех Крылатовых с пути всех Мараньевых!
Нет, не физическое уничтожение их, хотя где-то в далеком будущем, когда данной конкретной Люции Крылатовой, так же как данного конкретного Альфреда Мараньева, не будет на свете, останутся на планете Земля, если продолжится развитие цивилизации, либо Крылатовы, либо Мараньевы! Альфред Семенович сознавал это, как ученый, отвлекаясь от личной судьбы, заглядывая в прошлое и в будущее.
Он не был социологом, но, по его глубокому убеждению, любая отрасль современной науки не могла не учитывать достижений социологии.
Весь исторический процесс на планете представлялся Альфреду Семеновичу, если сформулировать упрощенно, как борьба двух видов двуногих, на которые с незапамятных времен разделяется человечество: категорию Мараньевых и категорию Крылатовых.
В каждом двуногом существе, считал Мараньев, запрограммировано природой естественное стремление к выживанию, сохранению на Земле своего вида.
Но кроме общих тенденций и закономерностей, наверно, не редки случаи острого противостояния представителей той и другой категорий.
Он испытал остроту противостояния еще в тот момент, когда более года назад увидел весьма странную картину Люции Крылатовой «Портрет Паука».
Альфред Семенович не был знаком с художницей, кажется, только однажды встретился с ней на заседании Комиссии по экологическим проблемам. Тема картины не имела ни малейшего отношения ни к тому, о чем говорил Мараньев на заседании, ни к тому, чем занимался его институт. Насекомыми-то уж, во всяком случае, институт не занимался!
Однако, когда Альфред Семенович смотрел на картину — или, кажется, этюдом называлась эта штука, — он отчетливо чувствовал, что его, Альфреда Семеновича Мараньева, исследуют невидимым, но крайне болезненным зондом. Причем без наркоза! Он чувствовал, что художница увидела в нем самое его сокровенное, его «мараньевщину». Его принадлежность к виду мараньевых, который ей ненавистен.
Альфред Семенович считал себя широкообразованным человеком, не чуждым искусству и литературе. Он понимал, что истинные художники обладают тайной проникновения в душу другого человека. Но он категорически отказывался терпеть такое по отношению к себе!.
Перед ним стояла ясная задача: лишить Крылатову возможности влиять на Латисова, на общественность производственного объединения, отстранить ее подальше от его, мараньевской линии жизни! Ведь, по существу, Люция Крылатова если еще не стала, то может стать главной помехой в его тактике и стратегии.