14. Вклады
Известный советский дипломат и журналист, посол Советского Союза в Кении, а потом в Марокко, Дмитрий Петрович Горюнов привел на страницах журнала «Вокруг света» свой разговор с профессором Владимиром Евгеньевичем Флинтом.
Горюнов спросил, как относится ученый к некоторому увлечению антропоморфизмом в книгах знаменитой защитницы диких зверей Джой Адамсон?
Ученый ответил: «Утверждая, что зверь — это живое существо со своей сложной психической жизнью, с собственными привязанностями и наклонностями, симпатиями и антипатиями, что животные способны на чувства, близкие к человеческим, она, конечно, отдавала определенную дань антропоморфизму. Но велика ли беда? Ведь этим она, собственно, как бы расширяла, умножала право зверей на жизнь. Лучше возвеличить животное, чем бездумно его уничтожить, лишить природу ее первозданной красоты, обедняя и обкрадывая, в конце концов, самого человека».
Если бы симпатичный дружелюбный пес Тишка мог ознакомиться с приведенным высказыванием, он, конечно, не претендовал бы на принадлежность к первозданной красоте природы. Ибо Тишка, как уже говорилось, быстро догадался, что ему, несмотря на его затаенную породистость, суждено быть дворовой собакой. Догадался, что ни более или менее регулярной удобоваримой пищи, ни более или менее удобного жилья для него нет и не будет на белом свете. Откуда же первозданная красота у полуголодного творения природы?!
Однако Тишка, безусловно, согласился бы с Джой Адамсон в том, что животные способны на чувства, близкие к человеческим. Только, пожалуй, добавил бы ко всему перечисленному его, Тишкину, способность мечтать.
Ибо разве не было мечтой смутно трепещущее в его собачьем нутре тепло от давным-давно, то есть три месяца назад, умятого им ароматного варева.? Разве не была мечтой смутно таящаяся на шкуре приятность от большой лучистой ладони, давным-давно касавшейся его грязной шерсти? Разве не были мечтой смутные блики перед Тишкиным взором, будто отражение давнишней, спокойно сияющей голубизны? Воспоминания о поездке в Красный Бор, прочно и глубоко засевшие в щенке, стали мечтой.
Мечта делала Тишку уверенней в себе, смелей и решительней. Мечта бросила его в один прекрасный день на неурочные поиски Марии Фоминичны и Горелова; они были естественно зафиксированы в Тишкином сознании как созидатели его собачьего «звездного часа». Ведь именно их слова и движения обладали особенным эффектом — направить на Тишку ласкающую лучистую ладонь, окунуть его в огромную голубую прохладу и насытить его ароматным варевом!
Тишкины поиски благодетелей были неурочными потому, что «один прекрасный день» оказался нерабочей субботой, а не днем выдачи зарплаты инструментальщикам, когда всем было привычно видеть возле Марии Фоминичны симпатичного пса.
Впрочем, хотя суббота считалась нерабочей, а день был истинно прекрасным днем золотой осени, ни цех, ни красный уголок не пустовали.
Крылатова пришла на завод потому, что в инструментальном эта суббота была объявлена днем наставника и ученика, а Люция Александровна собиралась писать портрет резьбонарезчицы Анны Сергеевны Шуматовой, имеющей почетное, звание заслуженного наставника.
— В другие дни недели вы, стоя рядом со всякими вашими мольбертами, будете отвлекать Шуматову от плана, — сказали Люции Александровне. — Ну, а когда все равно ученик тут, то и художница не помеха!
Написать портрет Анны Шуматовой посоветовал Люции Александровне секретарь парткома производственного объединения Виктор Филиппович Петров. Он сказал, что во всех цехах и, может быть, даже далеко за их пределами известна крылатая фраза Анны: «Темп — это не суетливость, а расчет!»
— Понимаете, — объяснил Петров, прохаживаясь на днях с художницей по заводской территории, и в голосе его Люция не слышала обычных иронических ноток, — важно то, что афоризм, который может пригодиться и ученому, и государственному деятелю, то есть афоризм, обладающий широким общественным значением, возник именно в рабочей среде! Это — свидетельство высокого интеллектуального уровня передового советского рабочего! Да вы сами увидите, как возникают подобные афоризмы.
Люция Александровна стояла со своим большим рабочим блокнотом возле станка Шуматовой, а рядом с нею стояла ученица Люба Щеглова, глядя на свою наставницу.
— Ну, что ты заметила особенного в работе Анны Сергеевны? — спросила Крылатова девушку в обеденный перерыв. Спросила потому, что сама, несмотря на свое производственное прошлое, увидела только автоматические движения резьбонарезчицы, подсказывающие шаблонное сравнение «работает как машина». И, более того, подсказывающие невеселое соображение, что вряд ли высокий темп современного производства, профессиональный автоматизм рабочего дают ему возможность реализовать себя как личность.