Мария Фоминична запнулась и оглянулась на дверь: показалось ей, что вошел кто-то, — и увидела сидящего возле двери Тишку.
— …Народ слышал, что даже Мараньева просил наш директор помочь с трубой, — продолжала Мария Фоминична. И, смущенная появлением своего питомца, машинально закончила речь ходовой формулой инструментального цеха: — Тишка не даст соврать!
А пес уже несколько секунд тактично сидел возле двери, не вмешиваясь в серьезный разговор.
Тишка не ворвался в красный уголок ошалело, как требовала мечта, будоражащая все его существо, а деликатно приоткрыл дверь носом и правой передней лапой, проявив тем самым свою затаенную породистость. Когда же Мария Фоминична обратилась прямо к нему, предложив тем самым участвовать в беседе, Тишка вежливо тявкнул.
— Ну, все ясно! — сказал Гречин, что, разумеется, относилось не к Тишкиной «реплике», а ко всему совещанию, которое было тем самым завершено.
Мария Фоминична, хотя и спешила на склад, к молодой кладовщице — тоже из ПТУ, тоже обучать надо, как Горелов Павлуху, — все же поговорила на ходу с Тишкой:
— Зачем тебя, Тишенька, на совещание принесло, не пойму! На дворе так хорошо сегодня. В Красном Бору бы тебе гулять, а не по цеху мотаться! Подойди к Алексею Ивановичу, он тебе то же скажет.
При всем желании Тишка не мог объяснить — зачем он прибежал в неурочный день в красный уголок? Ибо, если бы даже он обладал даром человеческой речи, разобраться в механизме мечты, а тем более растолковать его двуногим существам было ему не под силу.
Возможно, ученые, отдающие дань антропоморфизму, так расшифровали бы Тишкины поиски Марии Фоминичне: «Большое существо с голубыми глазами брало меня на руки и опускало в голубую приятность. Пусть это сделают со мной еще раз!»
Не умея ничего объяснить, Тишка чувствовал, что пока поступает правильно, как требует будоражащая его нутро мечта; он получил от Марии Фоминичны напутствие, даже вроде команды: «В Красном Бору гулять, а не по цеху мотаться!» А сначала он должен подойти к Алексею Ивановичу.
— Что, зверь, голодный небось? — спросил через плечо Горелов, не отрывая взгляда от спорых движений Павлухи. — На, позавтракай, для тебя принесено! И беги гулять по хорошей погоде!
Горелов сунул руку в большой карман своей рабочей спецовки, пошелестел в кармане бумагой, ловко разворачивая пакет, и сунул Тишке не глядя совсем мало обглоданную кость.
Итак, получив напутствия — моральное и съедобное, — Тишка направился из инструментального цеха через заводской двор, за ворота.
Мечта толкала Тишку в Красный Бор.
15. Авторское отступление
Воспользуюсь правом на авторское отступление, которое будет единственным в романе «Домашний очаг».
У меня был близкий товарищ, который погиб 3 сентября 1948 года в авиационной катастрофе.
При взлете с Быковского аэродрома наш самолет — так называемый полумягкий, переоборудованный из военного «Дугласа», — натолкнулся в тумане, на четвертой секунде полета, на радиомачту.
Длинная лента огня вырвалась из кабины пилота, и одновременно Игорь повернулся ко мне. Его губы почему-то показались мне деревянными, они что-то говорили — деревянные губы. Но я уже вскочила, уже рванулась как-то, и даже не сквозь вскакивающих и толпящихся, а над ними: меня подбросило, кажется. Никто не кричал.
Потом мне сказали, что на крик требуется время. Там времени не было.
Я не испытывала ужаса. Потом мне сказали, что на страх, на ужас тоже требуется время, которого не было. Всего 22 секунды, как подсчитали потом эксперты, прошли от момента столкновения самолета с радиомачтой до взрыва бензобаков.
Наверно, мы в самолете инстинктивно понимали, что у нас нет времени ни на крик, ни на страх.
За те 22 секунды, которые были в его распоряжении, пилот, знакомый мне еще с войны, успел, что называется, кувырком посадить самолет (прошу прощения, не знаю точного технического термина для такого рода посадки). Механик, летевший пассажиром, успел за те же 22 секунды открыть запасный люк, что в хвосте самолета напротив входа.
Но все люди, каждый яростно пробиваясь сквозь бессловесную груду, бросились к основному выходу. Навалились, пытаясь выдавить железо, вырваться из дыма и огня наружу!
Но дверь у «Дугласа» открывается на себя.
И лишь несколько человек, и я в том числе, — к люку, что в хвосте самолета, напротив выхода. Так учили меня и моих товарищей, молодых журналистов, в годы войны пилоты самолетов, с которыми нам доводилось летать в качестве корреспондентов. Терпеливо и настойчиво учили, вырабатывали у нас автоматизм навыка.