И это было не в бредовом сне, а наяву, и была ее страшная вина, вина директора школы, в том, что она, оглушенная внезапным несусветным обвинением, подлой угрозой, собственным стыдом и раздирающим душу злобным отчаянием, замерла, безвольно уронив голову на письменный стол. Замерла и опоздала сделать то, что стало ее ежедневной, взятой на себя обязанностью — проверить, как расходятся по домам детишки и старшие школьники.
И, наверно, в том была ее вина, что не рассказала она учительскому коллективу о предупреждении Олега Соловьева, не хотела зря будоражить учителей, решила сама ежедневно присматривать за детишками… А сейчас чудилось ей, будто эхо гудит там, за пустырем, в Красном Бору, повторяя слова Олега: «Плохо кончится!.. Завидует Алешка мотороллеру! Ребят научает, даже маленьких, кидаться навстречу нам!»
И главная ее вина, что позволила она себе поддаться приступу злобного бессильного протеста против подлости и против самое себя, наивной фантазерки, дуры, вообразившей, что она способна высветлить огнем высоких задач нутро старого сволочуги с голубыми глазками и розовыми щечками.
Глазки его, впрочем, умели морозно стекленеть, а розовые щечки пузыриться, как пленка воздушного шарика. Так и было, когда Шашлыков только что, несколько минут назад, осуждающе журил директора школы:
— Негоже, миленькая моя, портретик секретаря райкома на стеночке держать! Ведь он не кумирчик эстрадный! Да и женат секретарик наш; ведь найдется кто-нибудь и женушке его черкнет письмишко! Да уж с открытым сердечком скажу — я сам найдусь, ради вас же, чтобы охранить вас от ненужных переживаньиц. Любви без взаимности!
— Вон, Баранов, отсюда, гнида, сволочь проклятая, барановщина! — завопила Наталья, не понимая, почему она кричит Шашлыкову: «Баранов», «барановщина».
Шашлыков отступил к двери и скрылся за ней, но тут же, а Наташа уже уронила голову, вдавливая лоб в прохладную гладкость стола, всунулся обратно, шипя с присвистом:
— Так, так, лейте слезоньки, миленькая, ибо письмишечко мое не куда-нибудь будет, а к министру! О том, как вы с вашего директорского поста оскорбляли бывшего солдатика, прошедшего по фронтовым дорожкам!.. Будет письмишко, если только… — И в совершенно иной манере Матвей Егорович Шашлыков заключил: — Если только вы не изыщете способа накинуть мне на приближающуюся пенсионную сумму ежемесячно индивидуальную тридцатку!
Наталья Дмитриевна подняла голову, взглянула прямо перед собой сухими, широко раскрытыми, словно проснувшимися глазами. И не Шашлыкова увидела, а оттолкнувшую его гардеробщицу. И еще до крика старухи поняла, что в Красном Бору сейчас случится несчастье, то, которое надвигалось все ближе и ближе, нависло над Мишей и Аришей, над школой, над ней самой.
— Детишки прятали в гардеробе, за ящиками, рогатины, камни, я, господи боже мой, проглядела! Схватили, побежали, господи боже мой, дорогу заграждать мотороллерам! — причитала старуха.
…А Наташа уже рвалась туда, в Красный Бор, хватая ртом воздух, и потом мчалась, как птица. И потом будто стала она вихрем, ворвавшимся в лес.
И услышала совсем близко, за деревьями тонкий отчаянный вопль — только Миша и Ариша могли, погибая, так звать на помощь. И, в последнем прыжке на зов гибнущих детенышей, Наташа оступилась. Рухнула слепо в неподвижную тишину…
После очередного выступления на красноборской эстраде Пируэт Иванович Балеринов шел через лесопарк к автобусу без обычного эскорта хотя бы из трех-четырех поклонников и поклонниц. Балеринов улизнул от них. Ему в данном случае было необходимо одиночество. По интимной причине было необходимо.
Пируэт Иванович шел, пристально вглядываясь в ближнюю и более отдаленную перспективу осенних сумерек в лесу. Делал он это не из желания насладиться природой, а из растущей потребности освободиться от непринятого его плотью единственного сегодня стакана водки. «Спиртными напитками рядом с эстрадой торгуют, а клозетов не построили! Это ли не пренебрежение к нуждам населения?! Неужели не спохватятся будущим летом, в преддверии Олимпиады?!»
Озираясь по сторонам, Балеринов разглядел знакомого ему небольшого темного пса, притулившегося под сосной, у обочины лесной дороги.
Тишка же то поглядывал на Балеринова, то на дорогу, улавливая чутким собачьим слухом приближающийся издалека гул, напоминающий знакомый шум цеха. И еще улавливал собачий слух догоняющие гул голоса, тонкие и звонкие, каких не бывало в цехе. Все это было абсолютно непонятно.