Мэри это поняла и перестала, рассказывать о себе. А спустя еще некоторое время заметила, что окружающие так же безразличны ей, как она им.
Не могло быть теперь у Мэри «печальных глаз библейской Рахили» еще и потому, что печалиться здесь ей было не из-за чего, обижаться не на что.
Ее уже не печалили и не обижали случайные связи, без предложений замужества. Она применилась к обстоятельствам: здесь многие были не женами, а любовницами; услуги временных подруг оплачивались более щедро, чем постоянство жен, любовницы имели большую возможность скопить капиталец на старость.
Трудность роли любовницы для Мэри была только в том, что требовалось все больше и больше усилий для преодоления каменного барьера безразличия в душе.
Она не обиделась и не опечалилась, когда на днях господин Зейлер категорически отказал ей в туристской поездке на московскую Олимпиаду.
Мэри Фишман по-деловому поняла и оценила доводы главного редактора: кампания бойкота Олимпиады будет продолжаться до завершения игр, август в редакции ожидался жаркий, не в смысле погоды, конечно; словом, хороший секретарь необходим здесь.
В душе Мэри знала, что не так уж во что бы то ни стало приспичило ей ехать на Олимпийские игры. Просто ей хотелось, нет, не только взглянуть на могилку бабки Серафимы Ивановны. Еще больше, да, еще больше хотелось ей зайти в ту булочную, где давным-давно Машенька Святогорова, «глазастый чертенок», ущипнула сердобольную женщину и швырнула ей в лицо конфетку. И, пожалуй, неплохо было бы посмотреть на институт, в который Мария Святогорова отказалась поступать.
— Почему мне эти случаи кажутся счастливыми моментами моей жизни? — удивилась Мэри, глотая кофе. — Наверно, потому, что в неосознанном или осознанном протесте та Машенька и та Мария проявили себя как личности? Ну что же, наверно, жизнь каждого человека на земле должна заканчиваться тогда, когда этому человеку покажется, что ко всему можно приспособиться, ничто уже не вызывает возражения, протеста и вообще желания что-либо делать.
Мэри вынула из сумочки ампулу. И в тот же миг, будто серебряные зерна росы, проступили в тайнике сознания с юности знакомые слова:
Светлое облако колыхнулось в душе — желание еще раз взглянуть на белые яблони.
Но победила зейлеровская формула с безоговорочной концовкой: «…никакие внезапные соображения или эмоции не должны помешать реализации…».
Мэри положила в рот ампулу цианистого калия и, как волчица, щелкнула зубами. Выполнила последний пункт расписания дел на сегодня…
Самоубийство Мэри Фишман, бывшей секретарши бывшего главного редактора «Полярного Экспресса» Фрэнка Юхансона, убитого в августе 1979 года, стало сенсацией.
Ричард Зейлер сделал все, чтобы поднять трагическое событие на уровень подлинно современной антисоветской пропаганды. Специальное воскресное приложение было целиком посвящено Мэри Фишман, в прошлом Марии Святогоровой.
Передовую Зейлер заказал по телефону известному нью-йоркскому журналисту.
Центральный очерк Ричард Зейлер написал сам. Умно. Тонко. Без кричащей бульварщины. Зейлер противопоставил истинно русскую женщину, Марию Святогорову, полюбившую близкого ей по духу Фрэнка Юхансона, рассудочной, расчетливой Люции Крылатовой, типичному продукту советского режима.
В очерке автор искусно, без назойливости намекал на принадлежность художницы Крылатовой к глубоко засекреченной агентуре советского Комитета госбезопасности и на возможность серьезных неприятностей для лиц, которыми интересовалась Крылатова, будучи здесь в августе прошлого года.
Вскоре после выхода приложения строитель Гюдвар Люнеборг от имени группы друзей Советского Союза позвонил консулу, господину Мирандову, с просьбой не беспокоиться о предоставлении им виз для поездки в качестве туристов в Москву на Олимпийские игры.
19. Испытание ложью
Нет, ее никто ни в чем не обвинял. Просто примерно с апреля она начала сталкиваться с явлением, очень похожим на ватную стену: все ее замыслы и предложения, не встречая жесткого отпора, мягко увязали, погружались в странную пухлую сопротивляемость.
Она даже вела счет: первая ватная стена, вторая, третья… Все чаще, по ночам в тревожном поверхностном сне Люции Александровне чудилось, что ватные стены обступают ее со всех сторон, наваливаются, душат.