— А-Яо, — только и успел сказать Учитель, когда мои руки, окутанные черным маревом с трещащими разрядами, опустились на его спину, отпуская поток энергии, наполняя жизненные нити силой. — Спасибо, — шепнул Мастер, снова погружаясь в восстановление. А после и вовсе в сон.
Когда полученные в пути повреждения были исцелены, а разошедшиеся по меридианам молнии кары загнаны в тело на самые глубины, я успокоился и отпустил поток своей энергии, убирая руки от спины Учителя. Переодев Мастера в чистую одежду, уложив его на кровать, укрыв одеялом, я покинул комнату, идя к себе. А там, как только скинул походную одежду, укрылся одеялом и коснулся головой подушки — провалился в сон.
***
Утро для Яо Луна, Шень Луна и Сяо Хуа наступило с первыми лучами солнца, как только небесное светило окрасило нежно-розовыми оттенками горизонт, разгоняя тьму ночи. Скромный завтрак, чистые одежды и небольшой провиант в дорогу, вот что преподнесла им богиня Ду Цзюань, а так же то, ради чего они проделали весь этот путь. Но получить заветный осколок оказалось не так просто. Ду-сяоцзе показала на витраж, на распускающийся в лучах солнца цветок, говоря:
— Я отдам вам часть нефритового артефакта, если вы пройдете три моих испытания, — уточняя, — по одному на каждого.
— Чего-то подобного и ожидал, — сказал нефритовый дракон, соглашаясь с условиями божественной Ду Цзюань. С предстоящими испытаниями был согласен и Яо Лун, ведь чтобы получить что-то, особенно из рук небесного жителя, нужно сделать что-то взамен. Сяо Хуа же не удивился предстоящему испытанию, ведь он такой же небожитель, пусть и падший, но все же чтящий традиции и правила. Без молитв — нет веры, вез веры — нет жизни.
— Надеюсь, — произнес Махаон, — Ду-эр не заставит нас петь и танцевать? — с легкой улыбкой спросил Генерал Хуа, смотря на деву Азалию, перебирающую между пальцев тонкую, почти неуловимую прядь шоколадных волос.
— Брат Хуа, мой храм не выдержит песни и танцев в вашем исполнении, — улыбнулась еще шире богиня, а после звонко, как трель струн рассмеялась. — Для вас есть другого рода испытания, не нарушающие гармонии моих владений. — Услышав эти слова, троица мастеров выдохнула и с предвкушением, что же им приготовила Ду-сяоцзе, ожидала ее веления. И она молвила: — заветы предков ваших, оставленные потомкам, слова истины, вот что вы произнесете перед распустившим свои лепестки пионом. Времени вам до пика светила, — сказала она, покидая троицу, оставляя их наедине с мыслями. Свое условие она выполнит, если свое выполнят они. Все просто, как небесами прописанный день.
— Ду-эр в своем репертуаре, — сказал Махаон, погружаясь в мысли, вспоминая, какие же истины и заветы, оставили ему предки.
— Ничего не поделаешь, — вторил ему Дракон, так же перебирая в памяти слова первых драконов, оставленных на страницах учений и исторических трактатов. И только Лун Яо, сирота без рода и племени, воспитывавшийся в секте Полумесяца, прибывал в смятении. Мысли его не находили внутреннего покоя, бушуя водами, окутывая с головой соленой волной.
11 глава «Испытания Трепетной Струны»
***
Троице путников предстояло испытание. Никто и не думал, что заполучить кусок артефакта будет легкою. Обменять осколок нефрита на заветы предков, оставленных первым потомкам — это еще не самое страшное, что могло случиться с путниками, вступившими на земли богини Ду-сяоцзе.
Петь и танцевать бывшего генерала и мастеров не заставили — уже радость. А слова, высеченные и записанные в исторических летописях, произнести и оставить Ду-сяоцзе, в знак уважения и признательности, не сложно, как и нанести их на витраж храма, вплетя в узор созидания своими нитями внутренней энергии. Ее потребуется немного, так что Шень Лун и Сяо Хуа не пострадают, лишь слегка устанут. А Лун Яо и вовсе ничего не почувствует.
— Кто первый вплетет волю и завет предков в узор витражного окна, заполнив пустоту осколка? — поинтересовалась богиня, показав на цветочный орнамент еще распускающегося пиона, едва-едва раскрывающего свои бутоны. — Сяо-эр? Яо-эр? Шень-сяньшен? — дракон, ноги которого все еще покалывало от не так давно беснующих разрядов, опираясь о плечо ученика, подошел к пока еще целому, не раненому витражу храма. — Шень-сяньшень, прошу, — показала богиня на цветок, нуждающийся в заботе, — у вас одна попытка и возможность оставить узор завета.
— Благодарю, Ду-сяоцзе, — чуть склонив голову, ответил нефритовый дракон, делая еще один шаг вперед, обращаясь к внутренней энергии, к тем самым крупицам и всполохам, текущим по капиллярам внутреннего резерва, позволяющим Шень Луну жить свою драконью, долгую жизнь, пользоваться физическими техниками и акупунктурой.
На пальцах дракона затрепетали едва заметные зеленые молнии, покрывающие лишь кончики, вытягивая и окрашивая когти в изумрудный цвет, и проявляя чешую, переливающуюся всеми оттенками зеленого. По приказу и воле внутреннего источника, пусть и едва горящего, от когтей Шень Луна к витражному окну храма потянулись тонкие, почти неуловимые взгляду нити, сплетающиеся пока что в неопределенный поток и всполохи нефритовых линий. Правой рукой, словно кистью художника, дракон выводил древние заветы сошедшего с небес народа, выстраивающиеся письменами писаний.
— Дыханье — вихри бури.
Шаги — на небе тучи.
Удары — вспышки молний.
Слова — раскаты грома.
Драконье тело — крепость.
Рога тройные — гордость.
А чешуя и грива — стойкость.
И с последним произнесенным словом, оставленным иероглифом на витражной мозаике храма, Лун начал падать. Слишком много сил, духовных и физических ушло на клятву рода небесам. Дракон навредил и так перебитому Карой источнику. В эти письмена, оставшиеся на мозаичной клади узорами пушистых облаков, он вложил все что, у него было. Восстановление вновь займет сутки. Но это того стоило. Еще две клятвы и осколок нефритового артефакта у них.
Следующим вышел вперед Яо. И пусть у Черного кота нет клана и рода, который оставил бы ему письмена завета, как и предков, которым он бы молился и поминал в дни памяти, у кота есть секта Черного Полумесяца и клятва, которую он принес главам и мастеру, когда становился частью семьи. Ее он и собирался произнести, запечатлев на витраже цветочной мозаики.
Для нанесения письмен нитями своей силы, Лун Яо извлек из рукава одеяния простую бамбуковую флейту. Поднеся ее к губам, закрыв глаза и настроившись на свое сердце и бьющееся в унисон с ним ядро мастера, выдохнул и затянул мелодию, наполненную нежными, трепетными, но при этом печальными переливами. Эмоции, томящиеся в сердце и душе кота, нашли выход, оставшись во владениях храма крохотными кусочками витражной мозаики, а именно капельками собравшейся росы на лепестках распускающегося пиона.
— Трепетное сердце поет россыпью росы на бархатных лепестках пиона, — произнесла богиня Ду-сяоцзе, стирая бегущую по щеке слезинку.
Но это лишь эмоции, которые требовали выйти и остаться здесь, в стенах храма, рядом с той, кто поймет и примет. Дело еще не сделано, клятва не вписана, испытание не пройдено. По руке кота, от кончика пальцев до локтевого сгиба, побежали резвые разряды черных молний, треща голосами звонких птиц. И все той же флейтой, зажатой в руке наподобие меча, делая взмах за взмахом, выпад за выпадом, Лун Яо оставлял живущее в его сердце, душе, разуме и ядре писание секты Полумесяца.