16
Как-то на четвертом этаже остановил меня старичок Марусин.
— Извините, — сказал тихим своим голосом. — Добрый день, Геннадий Сергеевич. Очень рад вас видеть. Имею смелость отвлечь вас. Понимаю, но мне кажется, что могу быть полезен. Вы слышали такое имя — Нагель?
— Нет, — ответил я. — Нагель? Кто такой? Откуда?
— Мне говорили, что вы собираете материалы… Извините… Уж и не помню, кто говорил, и в вашем этом труде так или иначе, я понимаю, будет отражен опыт еще дореволюционного автостроения.
— Я ж вам и рассказывал! Но я не совсем про технику… Как бы вам сказать…
— Пардон, пардон… — Он прикрыл глаза.
Надо сказать, что в тот день я надел новый кожаный пиджак, еще не обмятый и нестерпимо пахнущий кожевенной промышленностью. В моих движениях была скованная сдержанность, и самому мне казалось, что я смотрю на себя будто чуть со стороны, иду пиджаком вперед, и было мне от этого неловко, но я никак не мог управиться с собой и мучился.
— Мой папа, — продолжал Марусин, пристраиваясь ко мне и глядя на меня так, будто видел меня первый раз, — мой папа был инженером-технологом. У нас на входных квартирных дверях, милая деталь тех лет, была прибита медная дощечка «Инженер Марусин». С твердым знаком, разумеется. Тогда инженер был большой редкостью. Начало века, надежды, мечты… Инженеры — жрецы технологий, вершители судеб, кудесники! На инженеров взирали снизу вверх, от них ждали нового слова. И вера, конечно, была, вера, что авиация, электричество, химия — все это сделает человечество счастливым, здоровым, бодрым. Гигиена — это тоже инженерия и медицина, если разобраться, тоже не совсем наука. Но это так. Никто не представлял, что возникнут новые проблемы, что техника и ее развитие — как цепная реакция. Одна проблема порождает минимум две новые! Я отвлекся. Прошу простить. Так, значит, о Нагеле Андрее Платоновиче вы ничего не слышали?
— Нет. Ничего не могут припомнить… Нагель? — слукавил я.
— Прелестно! Я вам завидую, молодой человек. Сколько радостей, Геннадий Сергеевич, сколько чудесных мгновений предстоит вам испытать, когда вы будете знакомиться с его одиссеей! Интересное время. Людям казалось, что миром управляют законы классической механики. Все ясно, все доказуемо, и никакой абстракции.
Странный он, старичок Марусин, подумал я, и повторил это имя — Нагель Андрей Платонович.
17
Жюльен Поттера, инженер, конструктор автомобилей, следил за своей внешностью, как какой-нибудь мичман с флагманского корабля. Еще в студенчестве отпустил себе аккуратную эспаньолку, холил французскими одеколонами, справедливо считая, что борода придает мужчине загадочность и спортивную решительность в стиле времени. Его черная шоферская куртка сверху всегда была расстегнута, так чтоб выглядывал наружу тугой воротничок белоснежной сорочки и небрежно повязанный бантик фасона «Риголетто». Жюльен был нервным молодым человеком, решительным и скорым в оценках. Он полагал, что Россия, по-видимому, не имеет своего автомобильного будущего. «Русский гражданин неверно ориентирован, — рассуждал он, вертя папироску. — У вас только царь и Лев Толстой, а все остальные виды деятельности в глазах общества не заслуживают ни малейшего внимания».
Бондарев не пытался как-то переубеждать коллегу. У Поттера имелось достаточно оснований сердиться и на правление Руссо-Балта, и на самого себя за неосторожное решение приехать в чужую страну, и на саму эту бескрайнюю страну, которую он, в общем-то, не понимал и не хотел понять. Ему обещали — как это у русских — «золотые горы», да? Ему обещали и полную свободу в конструкторских решениях для создания наилучшего автомобиля, а как дошло до изготовления первых моделей, оказалось, что в правлении Руссо-Балта сидят скряжистые господа, «мужики», крестьяне «а-ля рюс», хитрые, тупые, и на новое дело рубля из них не выжмешь, боятся обмана, как на ярмарке.
В период становления автоотдела, естественно, многое приходилось покупать за границей — магнето, шестерни, шарикоподшипники, которых Россия не изготовляла, а таможенные тарифы на все эти детали были так высоки, что даже при беглом подсчете получалось, что много выгодней покупать за границей сразу готовые автомобили. «Мужики» выжидали.
Уже складывалось мнение, что на русском бездорожье хорош «опель», очень солидно иметь «олдсмобиль», богатые люди в обеих столицах, в Питере и в Москве, катались на «олдсмобилях». Государь император из высших государственных соображений, подчеркивая нерушимость союза с Францией, ездил на французских «делонэ-бельвиллях», огромных машинах с хрустальными стеклами и золочеными отражателями фар. В царском гараже было таких лакированных гиппопотамов что-то около дюжины, и члены правления Руссо-Балта делали выводы.