На него надели военную форму. Из Дмитрия Дмитриевича он превратился в господина капитана. Денщик жаловался: не везет — у ветеринара служил, теперь — у инженера. То ли дело строевой барин! И выправка, и в зубы может дать.
«Илья Муромец» — отличная была машина. Четыре мотора, по 150 сил каждый, восемь человек экипажа, восемь пулеметов, 37-миллиметровая пушка и полторы тонны бомб! Никто в мире таких самолетов не строил. Игорь приглаживал поредевшие волосы, вздыхал: «Мне б года три назад эти деньги отпустили б!»
Они собирали самолеты под Варшавой. И как-то прикатил к ним на дрожках корреспондент «Биржевых ведомостей», любопытный господин прапорщик с вечным пером.
Военный пилот капитан Мокшин накинулся на него: «Читать не могу, что в газетах пишут! Брехня сплошная. Кошмар!» Корреспондент повел взглядом по стене ангара.
— Вы строили?
— Ну? Не мы конкретно, не пилоты, но наши — военные.
— Чего ж это у вас ни одного угла прямого нет?
— Так спешка какая! И цемента нам тех марок не дают, и кирпич бракованный…
— Вот и у нас так же, — перебил корреспондент, и потом они очень смеялись, лишний раз задумавшись над тем, что развитие общества идет широким фронтом, а не отдельными всплесками в той или иной сфере.
— Мне б такой аппарат да в Порт-Артуре! — бывало, говорил пилот Мокшин, возвращаясь из очередного полета и расстегивая авиаторский шлем. — Уверяю вас, господа, вся кампания, вся имела бы другое окончание. Игорь Иванович, представь, что ты свой «Муромец» в пятом году построил. Что бы было?
Сикорский махнул рукой:
— Это все астрология и искусство толкования снов. Оставим халдейским магам. Ежели да кабы… Мечтателями, дерзателями, а то просто — шутами гороховыми нас называли. «Муромца» мы б тогда не построили. Лбом бились, никто и слушать не хотел. Но скромный, надежный аппарат вполне могли бы поднять. Только сомнение берет: не может страна быть отличницей по одному предмету и двоечницей по всем остальным. Всю линию надо вытягивать. А то как та птичка: нос вытащит, хвост увязнет… Многое менять нужно.
— Иногда мне кажется, иногда, — суетился Мокшин (он мукденский вокзал помнил и плачущего полковника. «Братец, ты чего… Братец…» Он таких разговоров не поддерживал. Избегал), — кажется, что у меня в руках винтовка, патронов завались и лежу я на мокрых бревнах на стене осажденной Рязани. Хан Батый наступает. Скачет. Нуккеры вокруг. А я тихонько совмещаю мушку с прорезью прицела…
— Вы фантазер, капитан.
— Я авиатор, — отвечал Мокшин, поднимая два пальца к шлему. — Солдат, с вашего разрешения.
Когда началось немецкое наступление, Руссо-Балт эвакуировали, Бондарев попал в Питер директором завода «Промет». Оттуда и сманили его к себе братья Рябушинские.
В конце пятнадцатого года военное министерство решило выдать заказ частным предпринимателям на строительство автомобильных заводов. Стоимость каждого определялась в 11 миллионов. Вот тогда-то на автомобильном горизонте и возник торговый дом братьев Рябушинских, фирма вполне солидная, судебными приговорами не опороченная и торговой несостоятельности не подпадавшая. Уломал-таки Степа осторожного Пал Палыча!
Купили земельный участок, начали подбирать инженеров. В Питер прикатил крепко надушенный Сергей Павлович, щурил цыганский глаз.
— А не переманить ли нам кого-нибудь от Форда? Как вы считаете? Сколько платили Отто Валентину?
— Сорок тысяч в год.
— Да, сумма немалая… — потер пальцем по кончику носа. — Господин Бондарев, я предлагаю вам сорок тысяч в год плюс сто рублей премии за каждый выпущенный автомобиль. Вам предоставляется при этом полная свобода в выборе инженерного персонала. Завод будет строиться так, как вы пожелаете. По рукам?