— Земная ось в результате магнитных бурь, — вздохнул он, ладонями поглаживая руль, — периодически меняет свое положение в пространстве, и это влияет на смену сезонов. Возникает перепад температур.
— Все от атомных взрывов, — хмыкнул Степан Петрович. — Бабка моя настаивает, от них. — И засмеялся, заерзал на месте. — Вот оно, от всех бед объяснение! Гонка вооружений.
Мы спешили в Сухоносово, в заповедные места, где под снегом на тихих проселках желтели примороженные листья, плакали, текли слезами запотелые за ночь деревенские окна, и бойкие петухи с утра, ломая горло, трубили перемену погоды.
— Сеня, включил бы ты печку, что ли, — попросил Степан Петрович.
— Так включена.
— Добавь накала.
— Имеем полное римское право! Добавим. А климат похудшал. Теплеет в Северном полушарии…
За окнами проносились тихие подмосковные деревушки. В белых полях гуляли неприкаянные, незимние еще ветры. Нахохлившиеся птицы сидели на деревьях и проводах.
Когда-то по этой дороге ездили Платон Андреевич и сын его Петр Платонович, и Афоня Яковлев, и Яковлев Илья Савельевич. Живые люди. Останавливались на водопой, поили лошадей, с неспешными разговорами устраивались на ночлег. Сто верст — путь не короткий. А теперь те же сто километров — мероприятие на полдня, как определил Степан Петрович и, сняв кепку, молча уставился в лобовое стекло. Собственно, в родные места он ехал не вспоминать прошлое и не встречаться со стариками, знавшими стародавние времена. Он вез в портфеле полиэтиленовый пакет с черной шерстью, из которой Ванька Кулевич, дружок детства и розовой юности деревенской, ныне пенсионер по старости, обещал свалять валенки для внука Димки. «Они, деревенские валенки, теплые. С магазинными не сравнять. Ребенку тепло и сухо, — рассуждал Семен Ильич. — Легкость в них. Галошики надел, так совсем сервис». Степан Петрович имел намерение погулять по родным местам, но недолго, затем отобедать у Кулевича, а затем уехать, оставив меня для отдыха. Так уж получилось, что у меня неделя набралась отгульная, и Павел убедил мою супругу, что лучший отдых в деревне. «Ты устал, — кричал Павел, — ты мышей перестал ловить! — И, обернувшись к Татьяне: — Он у вас мышей перестал ловить! Уездили вы его!» — «Это он сам себя уездил», — огрызнулась моя супруга. Но Павел настаивал. Иногда он бывал очень убедителен, строил фразу пружинисто и кругло. Он нас убедил, что по-настоящему надо отдыхать в деревне, и я поехал. Какие-то неясные цели мне грезились.
— Фамилия странная для калужских мест — Кулевич. Ванька сам с Белоруссии, — объяснял Степан Петрович. — Еще в первую мировую, когда кайзер наступал, его семья, тогда «эвакуировалась» слова не было, откочевала, что ли, из родных мест и осела у нас в Комареве.
— Все равно «эвакуировалась», — уточнил Семен Ильич, — но, надо сказать, в пешем порядке.
— У них лошадь была.
— Ну, значит, гужевым транспортом. Но «эвакуировались». Нельзя сказать «откочевали»: люди от врагов уходили.
Проехав Лукошкино, свернули на белый сухоносовский большак. Проглянуло солнце, леса вокруг стояли зеленые и белые, усыпанные снегом, как на цветных японских гравюрах.
— Странный климат сделался, — все еще сокрушался Семен Ильич. — Ни лета тебе, ни зимы, все, понимаете, переходный период. Межсезонье сплошное!
— Да растает оно еще все сто раз! Первый снег несерьезно, — успокаивал его Кузяев.
С разговорами о погоде так и въехали мы в деревню Комарево и остановились у крайнего дома. На крыльцо тут же вышел небритый мужчина в лыжных байковых шароварах, в гимнастерке навыпуск, прищурился.
— Ванька! — охнул Кузяев, бледнея.
— Степан Петрович, — заголосил Кулевич (а это был именно он) и, раскинув руки с кривыми, негнущимися пальцами, моргая, двинулся навстречу в валенках, латанных рыжей кожей.
Друзья обнялись. Я и Семен Ильич, испытывая чувство умиления, издали понаблюдали, как они целуются и разлаписто хлопают друг друга по спинам.
— Живой, старый черт! Иванушко, пуп земли…
— А чего станется? У нас здеся воздух. Атмосфера, а…
— Супруга как?
— А чего ей…
— Дети как? Володя, Борик…
— А чего им…
— Давай выгрузку! Сеня, глуши мотор!
Я следом за Кузяевым вытер на крыльце ноги и вошел в дом Кулевичей.
Степан Петрович в расстегнутом пальто уже сидел за столом. У печи, согнувшись, хлопотала пожилая женщина, возбужденная и радостная. Улыбнулась мне.