Я дождался зеленого света, выехал из ряда. Выехал и покатил по вечерней улице Горького к Белорусскому на мост, а там по Ленинградскому свернул на Волоколамку. Ехал без цели. Ехал просто так, куда глаза мои глядели, и остановился уже в Архангельском от удивительно четкой и щемящей мысли. Я еще не знал тогда Людмилы Ивановны Горбуновой, но у меня было так же. Вспышкой — Евгений Онегин в такси!
Я причалил к обочине, выключил мотор. Высоко над головой над пустынным шоссе тихо шумели сосны. Сквозь деревья смутно светилось желтое здание крепостного театра.
Я почему-то подумал о том, как естественно вошел в нашу жизнь автомобильный этот не единожды обруганный, прославленный, хороший, плохой, такой-сякой транспорт. Вот мне нехорошо — и я за рулем. Почему?
В каретах ездили, и на лошадях ездили, и линейки расхлябанные громыхали по булыгам, заросшим травой, и казалось, навечно. Быть другого не может. Какой поэт сказал, что железные дороги изменили весь строй и ритм русской прозы? А что сделал автомобиль, хотим мы того или не хотим? Что навязал нам, такой привычный, и, в общем-то, новый. Какие ритмы открыл? По каким дорогам двинулось слово живой, настоящей жизни? Сократив повседневные коммуникации, автомобиль упростил встречи. «Здравствуй, я приехал!» Он сделал невероятное простым, превратил символ в повседневность, а неожиданное совпадение — в закон. Он потребовал четкого чертежа в сюжетной схеме событий. Иначе ничего не сойдется. Не сдвинется с места. Не откликнется. «80 верст в час! Спешите жить! Спешите жить! Спешите, милостивые государи…»
Гости князя Юсупова подъезжали к театру в каретах. И скрипела подножка под ногой в белом плотном чулке, под тяжелой туфлей с алмазной пряжкой, и сытые кони косили надменным глазом, и радушный хозяин стоял на ступеньках в красном камзоле, расшитом золотом. Вот бы на автомобиль ему взглянуть! Нелепость какая! На автомобиле бы ему подъехать, на роскошном лимузине — все-таки князь! — и встать из-за руля, поправляя букли напудренного парика. А крепостные актеры, те на маленьких «жигуленках» к служебному входу. Шварк, шварк, и тихо! Бургомистр со свистком. Тррр… «Куды прешь, Федька, на красный!» И какие бы достались нам «Записки ружейного охотника». Записки шофера бы читали. Как они ездили по размытым дорогам, как чинились в пути, пили чай в колхозных чайных, подвозили говорливых девок, и те зубами развязывали узелки, доставали рубли за проезд.
Так ли уж все просто: металл приучает человека к твердости, скорость — к жестокости. Кто это говорил? Было такое, говорили, и не поймешь сейчас, всерьез или так, для словца. Сколько ж лет прошло с тех слов? Как это все далеко от нас. Начало века. Испуг и восторг.
Я стоял под архангельскими соснами. Шумел ветер. Проносились мимо черные «Волги», и, натужно завывая, наплывали из-под поворота автобусные морды. Мне показалось вдруг, что я поймал ритм. Я увидел осень двадцать четвертого. Конец октября. Сырое московское небо. Грязь на трамвайных остановках и шуршанье бумажного мусора в подворотнях. Управляющий Первым Государственным автозаводом… бывшим АМО, а с апреля 1923 года… имени коммуниста Ферреро, итальянского рабочего, погибшего на баррикадах классовых боев в далеком Турине… Георгий Никитич Королев спешил в ЦУГАЗ.
Как, а? В ЦУГАЗ? В Центральное управление государственных автозаводов…
2
Управляющий Первым Государственным автозаводом, бывшим АМО, а с апреля прошлого, 1923 года — имени коммуниста Ферреро, итальянского рабочего, погибшего на баррикадах классовых боев в далеком Турине, — Георгий Никитич Королев, усталый, ехал домой. Ехал спать.
Холодный ветер громыхал штопаным брезентовым тентом, лобовое стекло забрызгивало грязью, и шофер управляющего Петр Платонович Кузяев то и дело вылезал из машины, протирал стекло старым полотенцем и чертыхался.
— Что хотишь, Никитич, а так, как ты, нельзя эксплуатировать свой организм. Совершенно нельзя! Так только одни верблюды.
— В Сахаре.
— Ну, это верблюды. Там тепло. Человек должен отдыхать, иначе нет в нем свежести.
— Это я все без тебя знаю, — огрызался управляющий, втянув голову в плечи. — Время такое. Видишь, мировой рабочий класс отстает, смотрит на нас, прикидывает, а что они, то есть мы, без хозяев могут? Соображаешь?
— Соображаю. Колено убери, за кулису взяться не могу.
— Такая, понимаешь, дислокация, — продолжал Королев, кашляя. — Наши автомобили сейчас факт не просто промышленный, но очень даже политический! Дадим автомобиль — будет Советская власть, не дадим… Туго придется.