— И все одно отдыхать всем надо. Что ж это за дело, если тебя постановлением ячейки домой заставляют везти к тете.
— К жене.
— Я так, чтоб складно. К тете — к Моте.
— И опять смотри, Петя, — управляющий полез за папиросой, — мировой революции нет как нет. Наша задача на текущий момент окопаться. Траншеи в полный профиль отрыть, часовых выставить, подчасков тож. И в республике нашей заняться работой вовсю, чтоб видно было всем, что без хозяев можем работать. И будем! Огня дай.
— Хватит тебе. Накурился. Ты этот табак жрешь буквально. Как верблюд.
На душе управляющего было скверно. Королев не спал третью ночь.
— Хвост вытащим, нос увязнет, — жаловался, — нос вытащим, опять не легче. Я тебе правду скажу, паровоз, громаду эдакую, проще сделать, чем автомобиль!
До назначения в автопромышленность Георгий Никитич служил кузнецом на Коломенском паровозостроительном заводе, оттого и сравнивал все: легче паровоза, значит, ерунда, тяжелей, значит, серьезное дело.
В начале 24-го года было принято решение начать на красном АМО выпуск грузовых автомобилей типа Ф-15, хотя вся Москва от Каланчевки до Симоновки доподлинно знала, что у Ферреро занимаются только ремонтом. Примусы делают да зажигалки под названием «Спалим старый мир». Отличные очень были зажигалки.
Со всей страны, со всех фронтов гражданской войны доставляли на АМО разбитые грузовики, броневики, простреленные аэросани с поломанными винтами, глиссеры и даже легкие танки без гусениц. Под окнами директорского кабинета на каменном дворе валялись горы искореженного металла, ржавые шестерни, валы, маховики, лонжероны, разбитые мятые картеры. Весь этот хлам шел на запдетали, а счет был вполне революционный, определенный: из десяти разбитых автомобилей получался один вполне годный монстр. «Шасси от «форда», от «морса» морда… Ах, шарабан мой, американка…» — пели амовские автомеханики. Но невесело пели. Зато управляющий Георгий Никитич твердо верил в инициативу масс и в то, что в скором времени многое должно перемениться. Мотаясь на жестком сиденье персонального своего «протоса», латаного-перелатаного, он об этом как раз и говорил Кузяеву. Но, кроме веры, надо сказать, была у Никитича железная хватка и жизненная сила на четыре взвода у одного. Крыл он инженеров почем зря, называл предельщиками, предельные у них теории! Народу не верят! Верят слепо в запас прочности! Шумел, кричал, но мужик был добрейший. И честный от и до. И старый мир ненавидел лютой ненавистью. Неугомонный управляющий добился от транспортного управления Красной Армии крупного заказа на восстановительный ремонт грузовиков «уайт», а весной вырвал прямо-таки полтора миллиона на расширение завода. «Петя, я тебя целую!» — кричал. «А чего ты меня целуешь?» — «Радость какая!» — «Ну, тогда понятно. Тогда целуй… Дай рожу утру».
Уткнувшись в плечо Кузяева, управляющий спал мертвецким сном, только широкий его каменный подбородок подрагивал. Уездили парня, думал Кузяев и боялся пошевелиться. Шебутной управляющий! Весной решил выпустить к седьмой годовщине Октября двадцать грузовиков. Его поддержал инженер Ципулин, человек мрачный, молчаливый, но много понимающий по шоферской части. Говорили, у инженера больная печень и острые камни в желчном пузыре, оттого всегда такое настроение и решительность во взоре. Однако, несмотря на состояние здоровья, Ципулин всю империалистическую в автороте отслужил — дурных туда не брали, — он-то и доказал Георгию Никитичу, что на АМО пора строить свои автомобили, и для начала наладил литье блоков цилиндров. Очень хорошо все у него получалось поначалу.
Когда подъехали к дому, Королев вдруг встрепенулся.
— Петя, — сказал, — завтрева с утречка в шесть ноль-ноль подъедешь, отправимся к профессору Шергину.
— Рановато будет в шесть-то?
— Ничего, в коммуне отоспимся. Он ждет.
Профессор Шергин был специалистом по электропечам. В кузовном отделе уже собирали кабины, платформы и оперение первых автомобилей, а своего металла не было, печь барахлила, и заводская кузница, стыдно сказать, не имея штамповочных молотов, не могла штамповать ни передних осей, ни коленчатых валов. Вот и делай автомобиль! «Мать его в ружье! — рычал Никитич и шлепал портфелем по хромовому сапогу. — Если так дальше пойдет, сгорим!»
Выручил кузнец Воскресенский. Решил на пробу отковать переднюю ось свободной ковкой. Георгий Никитич, сам бывший кузнец, подал Воскресенскому рукавицы и фартук, как облачение архиерею. Встал рядышком.
Самую первую ось Воскресенский пустил в брак, но потом изловчился и с подручным своим отковал десять осей высшего класса. Управляющий взасос расцеловал обоих, велел выдать премию в дензнаках, а в приказе по заводу объявил благодарность от лица трудового народа всех стран! Теперь дело стояло за электропечью. В шесть поехали домой к профессору Шергину. Подняли ученого человека с теплой постели.