К тридцати годам Федору Кирилловичу выбили все зубы, нос свернули на сторону. «У меня сикилет аш в семи местах переломанный», — рассказывал он ребятам, и переломы давал щупать сквозь рубаху. А к Степе имел особое расположение.
— Ну что, Кузяев, скоро в бой подем? Размахнись, рука…
— Да надо бы. Пора уж, — солидно отвечал Степа. Ему нравилось, что Чичков разговаривает с ним, как со взрослым.
— Лед-то уже хороший. Ты, Степа, сегодня с ребятами ко мне подбегай, я вас поучу, как бить надо. В дыхало бей! Э, Э…
Кулачный боец принимал боевую стойку и резко двигал правой снизу.
— О! Эх! Усек?
— Усек.
— Приходи. А то у даниловских Кузьма-то твой шею разъел, сегодня встретил, ушей со спины вовсе и не видать. Какавом кормят. Одолеют вас, всему заводу позор и принижение.
А познакомился Степа с Федором Кирилловичем прошлой осенью. Ходил Чичков по дворам, искал работу. «Стрижем, — кричал, — бреем… Поросят… котов… скопим… Мозоли, потертости кожи… сничтожаем, лечим…»
У тети Мани был кот Салават, красавец с раскосыми татарскими глазами и розовым атласным носом. Соседка боялась, что кот пойдет однажды на свидание и его украдут, лапочку. Она выглянула в окно, крикнула Чичкову, чтоб зашел.
Федор Кириллович зашел, открыл свой походный чемоданчик, выложил на стол чистое вафельное полотенце, разложил железные инструменты, зажег спиртовку. «Красавчик, гусар у вас…» — похвалил Салавата. Достал старый подшитый валенок и в одно мгновение сунул кота мордой и передними лапами в широкое голенище. «От оно!» Мелькнула в ловких пальцах холодная сталь, кот засучил лапами, Федор Кириллович прижег ранку ваткой, смоченной в спирте, дал Салавату возможность задним ходом рвануть из валенка, тот ядром шарахнул в угол над комодом, издав при этом рычащий звук. Шерсть на морде стояла дыбом. Федор Кириллович смотрел ласково, вытирал ваткой руки.
— Не ндравится… Видал, не ндравится!
Тут он заметил Степу и, вдруг посерьезнев, спросил:
— Тебе сколько годов набежало?
— Четырнадцать.
— Будет, — уточнила тетя Маня, смотревшая на Чичкова все еще с ужасом.
— Хорошая у тебя комплектура! Слушай, хотишь я тебя драться выучу? — спросил Федор Кириллович. И они познакомились.
Степе очень хотелось помериться силой с даниловским Кузьмой. В прошлом году они оказывались в разных концах стенки, но ребята говорили, что бьет Кузьма первым и сразу в глаз. Ты еще только думаешь, размышляешь, а он уже — хрясь! И редко кто на ногах удерживается. Сразу валятся от Кузькиного кулака. Это Витька прав, шофер сильным должен быть.
Обычно сражение начиналось с того, что на оба берега высыпала мелюзга. Клопы с семи до двенадцати. Начинали дразниться, языки показывали, фиги. «Твой папка дурак!» — кричали. Потом скатывались на середину, пробовали себя. Кто как мог. Кому-нибудь в одночасье квасили нос, начинался рев.
«Петька! — кричали на берегу. — Ванька! Братана твово побили! Малолетку…»
Тут же вступали в бой кузяевские ровесники, пацаны лет до шестнадцати. Мстили за своих. Взрослые бойцы еще сидели по домам, ели щи, беседовали о том, о другом, однако, фортки совсем не прикрывали, краем уха прислушивались: как там на берегу, что? Старый кулачный боец Чичков, выбритый и трезвый, бегал взад-вперед, кричал:
«Эй, конопатый, ну, ну, вдарь с правой! В дыхлó бей! Эх ты, мазила… Слабак, мама…»
Если кто из врагов покидал поле боя, кричал радостно:
«К покрову побег! К покрову! — Или совсем радостно: — Здорово тебя допросили!»
Чичков учил ребят, как драться, стыдил, если кто плакал: «Какой же ты русский солдат? Баба ты, сударь!» Показывал, как незаметно сунуть в руку закладку или старый пятак. Но за обман, когда открывался, били свои и чужие без жалости, без милосердия, и сам же Федор Кириллович громче всех орал с берега: «Так ему, Иуде искариотской! Чтоб до смертного часу помнил!» В перчатках тоже драться не разрешалось. Только голым кулаком. Говорили, один даниловский чудак надел варежку и перед боем опустил в воду. На морозе вода застыла, и пошел он крушить врагов, орудуя ледяным кулаком. Но обман открылся. Били одного обе стенки и, хоть правило было всегда — до первой крови и лежачих не трогать, этому сделали исключение. С тех пор на льду он больше не появлялся.