«Доброе утро, — скажет он, вежливым кивком предлагая мне сесть рядом. — Над чем трудитесь? Чем порадуете в ближайшее время научную общественность и годовых подписчиков уважаемого вашего печатного органа?» Я церемонно поклонюсь. «Творческий застой». — «Ай-яй-яй… Какая невосполнимая потеря для родной автомобильной науки». Но если Марусин, как обычно, спросит, чем в данный момент мог бы быть полезен, нужно ответить, решил я: нужна машина времени… «Машина времени? Господи, какие пустяки… И это всего лишь… — обрадуется старичок и заерзает, задергается весь в лукавом восторге и в нестерпимом желании показать, что он ценит юмор и оценил шутку. — Смею спросить, с какого момента желаете начать круиз?»
На Смоленской у светофора слева от меня остановился таксист, наклонившись на сиденье, опустил стекло. «Парень, — попросил, — закурить дашь?» Я протянул ему сигарету. На мокром асфальте расплывались белые огни подфарников. От Бородинского моста снизу из темноты летел холодный ветер, и бетонная глыба гостиницы «Белград» казалась ледяной.
Я думал о завтрашнем дне, о том, с какого года начнется мое путешествие в историю. «С девятьсот пятого», — скажу я старичку Марусину. «С девятьсот пятого… — Он вскинет на меня серьезный взгляд. — С девятьсот пятого», — повторит так, будто внизу у институтского подъезда среди других автомобилей стоит внешне нечто подобное, но по существу совершенно иное — агрегат, именуемый машиной времени, и теперь он прикидывает, отправиться ли ему вместе со мной незамедлительно или сначала все-таки забежать на Центральный рынок купить творога и еще — в кулинарию.
Наверное, это и называется смятением. В тот вечер я находился в смятении, а то с чего бы гнать мне мой автомобиль, мой зеленый BA3-2101 по ночной Москве, думать взрослому человеку о разных фантастических аппаратах, как мальчишке, и сочинять разговор со старичком Марусиным, который давно уже принял легкое снотворное, и спал в своей теплой постельке, и видел тихие сны. И голос Степана Петровича звучал издалека. Он несколько раз повторил:
— А батя мой был матросом…
3
Сразу после пасхи, в начале фоминой недели в Москву приехал отставной студент Дмитрий Дмитриевич Бондарев, Митя.
В узкой поношенной железнодорожной шинельке, в суконном теплом картузике, с пледом через плечо он прошел вдоль поезда, мимо пыльных вагонов, мимо пышущего жаром локомотива, сгибаясь под тяжестью двух тяжелых чемоданов, остановился у выхода в город. Его никто не встречал.
Был яркий весенний день. На привокзальной площади, сколько хватало глаз, колыхалась и шумела голосистая толпа. Кричали извозчики — зазывали седоков. Торговки торговали теплыми сайками, квасом, котлетами, цветами. Букетиками из лиловых подснежников, перевязанными суровой ниткой. «Фиялки! Фиялки! Купите фиялки!..» На солнце горели церковные купола, окна, лужи — все казалось золотым, ярким, звонким, так что смотреть невыносимо, и смешно, и радостно.
Митя с улыбкой оглянулся по сторонам, вытянул из кармана плоский черепаховый портсигар. Подскочивший носильщик, локтем утирая пот, поинтересовался услужливо, не угодно ли будет барину поднесть чемоданчики. Митя отказался.
Его никто не встречал, хотя несомненно должны были встретить. Перед отъездом была отбита телеграмма и получен ответ, его ждут. То есть даже очень некрасиво получалось.
Солнце медленно скатывалось к вечеру, но ничего вечернего ни в освещении, ни в настроении толпы еще не чувствовалось. В московском воздухе пахло свежим хлебом и лошадьми. Солнечно было. Бодро.
Митя стоял, прислонившись к фонарному столбу, курил папироску. Папироска была дешевенькая, 6 копеек — 20 штук, называлась «Трезвон», ну да Митя в те поры был непривередлив. Большим джентльменом и ценителем комфорта он станет позже, а тогда, накурившись, он купит у разносчика пирожок с ливером (господи, бог ты мой!), потом еще один — с капустой (час от часу не легче!) и снова закурит, это уже от нечего делать, потому что хуже того нет: ждать и догонять.
Он ждал. Он был уверен, его встретят.
«Фиялки! Фиялки! Фиялки!» — кричали рядом.
Конечно, его должны встретить, а то бы он сразу же нанял извозчика и доехал бы до Тверской заставы, где в меблированных комнатах «Смоленск» — плата за проживание от 75 копеек посуточно — проживал великий человек, будущая гордость России, авиатор, спортсмен и красавец Кирюшка Мансуров.