Андрей Платонович Нагель, маленький лысый господин, говорил про себя, что похож на истертый дорожный чемодан. Дамы улыбались. Энглизированные петербурженки, любительницы автомобильной быстрой езды.
Весь какой-то незаметный, Нагель тем не менее был очень щеголеват и даже лих, но это замечалось не сразу.
От Андрея Платоновича пахло французским «Шипром» и бензином, усы он стриг коротко, по-фельдфебельски, а во всей его маленькой, ладной фигурке было много спокойной решительности, которая так нравится детям и воспитанным женщинам. При этом Андрей Платонович сам монтировал и менял в пути шины, находя это занятие самым приятным в автомобильной езде, потому что оно воспитывает волю и совершенно несгибаемую стойкость.
— Нет, нет, — говорил Нагель, резко отставив в сторону стакан с чаем, — автомобиль решительным образом вступает в свои права! Желание Руссо-Балта заполучить хороший заказ и начать постройку отечественных автомобилей на самом высоком уровне техники продиктовано потребностями времени. Автомобиль перевернет все и поставит на свои места.
Собрались у Цецилии Михайловны на Сретенке, в квартире, заставленной фарфором и бронзами.
Эта Цецилия Михайловна, дама-инженер, красавица с божественной грудью, кончила курс в Базеле и держала у себя дома инженерный салон. Ее супруг, всегда испуганный господин, похожий на встрепанного мокрого зайчонка, был приват-доцентом, его всерьез не принимали. Супруг, затравленный, сидел в уголке, помалкивал.
У Цецилии Михайловны Кошелевой собирался цвет инженерной Москвы. Бывали чопорные электротехники от Вестингауза, технические аристократы, шумные металлурги с «Гужона», механики с «Бромлея», сытые путейцы от фон Мекка. Она была очень хороша собой. На людях умна и воспитанна. Разбиралась в инженерных тонкостях, что, согласитесь, для женщины само по себе редкостный дар, и бредила электричеством. Химией и электричеством, потому что только химия и электричество сделают человека всесильным, а женщину освободят от унижений кухни, экономической зависимости, домашнего хозяйства и самой семьи. Но семьи в пошлом понимании отжившего девятнадцатого века. Детей будут сдавать в коммунальные интернаты, где воспитывать на казенный счет. Всех одинаково, чтоб только способности и такие ценные качества, как трудолюбие, целеустремленность, энергия, возвышали человека.
Одно время Кирюшка Мансуров был страстно, в нее влюблен. Как-то в кабинете приват-доцента среди умных книг и гравюр в модных полированных рамках они разговаривали о возможностях воздухоплавания, и Кирюшка не выдержал.
Горела настольная лампа. За окном стыла ночь. Приват-доцент позевал, позевал, извинился и отправился спать.
— Это так прелестно летать в эфире, — шептала Цецилия Михайловна и крутила на пальце золотое колечко.
Кирюшка поднялся из своего кресла, и вдруг в одно мгновение дама-инженер оказалась на ковре. Запомнились ее бедра, обтянутые тугим шелком. Кресло упало с грохотом. Задело за шнур. Лампа погасла. «Божество, волшебница…» — шептал Мансуров, целуя ее руки, плечи, волосы, пахнущие электричеством, воздухоплаванием и черт те знает чем еще.
Но не такова была Цецилия Михайловна Кошелева, дама-инженер, кончившая курс в Базеле. Она легко отстранила Кирюшку и встала во весь рост.
В окне сияла луна, качался тусклый сретенский фонарь, водянистым светом заливая комнату — потолок, белые печные изразцы. Но не долго. Цецилия Михайловна включила лампу. «Любимая…»
— Оставьте меня, — сказала она строго. — Вы любите во мне тело, — тут она дотронулась до своей божественной груди, похожей на торт, и на облако, и еще на что-то неземное. — Я знаю, что вам надо от меня, Кирилл Михайлович, но я люблю… мужа…
Во втором часу ночи вертлявая горничная, закусив губку, чтоб не засмеяться, подала Кирюшке шляпу и перчатки. «Адью», — сказал он хрипло и положил ей в кармашек три рубля. Гусар! Она сделала книксен.
С той поры хозяйка инженерного салона начала называть Кирюшку «мой друг» и при этом смотрела на него печально и нежно. Ждет второго штурма, но дудки, решил он. С нас хватит! Не по нам эти бастионы.
— Там большой изыск, — рассказывал он Мите Бондареву. — Там таких людей увидишь, Митька, что ни в сказке, ни пером…
— Ну-ну. А Нагель часто там бывает?
— Не знаю. Он ведь в столице проживает. В Москве проездом. Обещал быть непременно. Решается судьба отечества. Или мы выходим на дорогу прогресса, или погрязаем в болоте. Андрей Платонович настаивает, что не будет автомобиля — не будет России. Вот такая вот альтернатива у него.