Как-то, въезжая на площадь Маяковского и намереваясь делать левый поворот на стрелку, чтоб ехать по Садовой, мой коллега зазевался. Рассказывал он что-то сидевшей рядом спутнице или просто отвлекся — неизвестно. В последний момент он попытался взять руля влево и, нажав на все педали, чего делать не надо, передним бампером ударил мирно стоявший впереди новенький «жигуленок», еще без номеров.
Над площадью в жарком чаду шарахнул упругий и совершенно неповторимый звук двух соударяющихся автомобилей. На асфальт посыпались красные и желтые осколки заднего фонаря. Идущие слева и справа машины сбавили ход. Водители завертели головами. Из пострадавшего «жигуленка» выскочил танковый полковник, мужчина высокого роста, совершенно обезумевший от неожиданности. Коллега понял, дела плохи.
Он открыл дверцу. Он встал на непослушные ноги. Асфальт был мягким. Он стоял в самом центре площади. И в самом центре внимания. На него смотрели. Откуда-то уже подходил регулировщик, на его запястье болтался полосатый, черный с белым, жезл. Ну? — глазами промолвил полковник, у него еще не было слов. Ну? И тогда мой коллега открылся в совершенно неожиданном свете. Он развел руками и сказал:
— Какое счастье, товарищ полковник, что вы не на танке!
И речь идет не просто о самообладании или о какой-то натренированной автомобильной находчивости. Это шире. Это — отношение к жизни и к разным жизненным ценностям. Всякое случается на дорогах. Ну, помяли тебе автомобиль, но ведь. как извинились!
11
Сани подкатили к железной кованой ограде, за которой сквозь заснеженные деревья виднелся высокий дом с освещенным зеркальным крыльцом. От ворот к дому вела расчищенная дорожка, усаженная ровными елками.
Из дворницкой на растоптанных ногах выскочил сторож, начал отпирать ворота. Загремел железом. «Давай шевелись, — торопил Афанасий и дергал, дергал рукой в перчатке. — Давай…»
Мягко подкатили к крыльцу, и Кузяев понял, что в этом большом доме его ждут. Появились какие-то люди, без слов подхватили на руки и, тяжело дыша, понесли по лестнице наверх. Там в чистой комнате с круглой железной печью в углу его положили на кровать. На тумбочке подле зажгли электрический ночник. Смеркалось.
Появился доктор. Маленький, худенький человечек с черной бородкой клинышком, в золотом пенсне на черном шнурочке. Доктора звали Василий Васильевич.
— Вот так-так, — сказал он и посмотрел по-птичьи боком, — вот так-так…
Маленький доктор двигался рывками и говорил басом. И это было неожиданно: его голос при такой хлипкой внешности. Он потер руки и приступил к осмотру «Лежите смирно, мой герой, дышите ровно…» Афанасий стоял в дверях.
— Через месяц-другой будешь здоров, — заключил доктор.
— Крепкий у нас народ! — крякнул Афанасий.
— И не говорите! Сутки на пробковом круге пробарахтаться в море — это следует суметь!
Доктор выписал лекарства, велел пить настойку из десяти трав, которую принесла хозяйка дома Надежда Африкановна, тихая женщина, жена того неведомого Георгия Николаевича, из всех Яковлевых самого Яковлева. Дрожащей рукой перекрестила Кузяева и ушла следом за доктором, а Афоня, усевшись напротив на венский стул, начал рассказывать необычную историю своего знакомства со знаменитым дядей.
Вернувшись с Дальнего Востока, он остановился в Москве, накупил гостинцев для отца, для сестры и всех родственников, никого вроде не забыл, и в последний уже день перед самым отъездом двигался по улице Якиманке, держа курс к Москве-реке. На Кремль ему захотелось посмотреть.
Шел он себе тихо, спокойно, когда его обогнал черный лакированный автомобиль. Впереди сидел важный, усатый шофер, а за ним в стеклянном купе пожилой господин, откинувшись на кожаные подушки, курил толстую сигару и щурился.
Авто, сбавив скорость, остановился перед воротами' в железной ограде, повелительно и хрипло крякнул. Тотчас же у ворот засуетился человек. Начал отпирать. Затем, еще раз крякнув, автомобиль вздрогнул, присел на задние колеса и покатил к зеркальному крыльцу.
Афанасий остановился из любопытства. Постоял бы так и пошел, но рядом пропитой мещанин в мятом пиджачке, изжеванный весь, сказал злобно: «Чудит Яковлев… Мильонов ему некуды девать…»
— Какой такой Яковлев? — заволновался Афанасий и дернул мещанина за рукав.
— Че пристал? — возмутился тот с испугом и дыхнул устоявшимся чесночным перегаром. — Мы тя не трогаем, ты нас не трогай…