— А до флота кем он был? — поинтересовался дядя.
— По крестьянской части. И в Москве у вас в ямщиках.
— Бог мой, — обрадовался дядя, — из ямщиков в машинные квартирмейстеры! Вот оно знамение времени! От савраса до машины — наш русский диапазон, и все надо превозмочь.
— Петруша головастый, — подтвердил Афанасий. — Сильную имеет сообразительность по машинной части. Я тоже в квартирмейстеры вышел, но строевым. Строевые, они главней, Георгий Николаевич. Строй — главное дело. Без строя, я вам скажу, никакая машина не двинется! Военное занятие — строй.
— А ты его давно знаешь?
— Кого?
— Друга своего машинного.
— Кузяева-то? Да с мальчишества. С энтаких годов. Вместе и гуляли, и все, и играли, и вот служить пришлось от Кронштадта до Цусимы.
— Так привез бы его сюда. Вдвоем веселей будет, — сказал дядя и тут же отдал распоряжение Аполлону Серикову, чтоб встретили.
— Слушаю-с, — сказал Аполлон.
Первые дни Афанасий занимал больного друга веселыми разговорами, успокаивал: «Ты домой-то не торопь. Отец, мать здоровы, нам того же желают, слава те, господи, за месяц не проскучатся, коль семь лет ждали».
По словам Афанасия выходило, что у Кузяевых все в порядке. Как приехал он в Тарутино, то зашел в Сухоносово, со всеми покалякал, всех успокоил, не пришлось только свидеться с Аннушкой, она как раз к бабке уехала на богомолье.
На ком желает поженить сына Илья Савельевич, было хорошо известно. По этому поводу переговорили достаточно. Но при всем при том представить Афоню своим родственником, мужем Аннушки, Петр Кузяев не мог. Если отец так решил, Аннушка перечить не станет, смирится, — Платона Андреевича дети побаивались, — да и на деревне начнутся пересуды. Оборони боже, несть на себе гнев родительский. Какого тут счастья ожидать? Но только все равно не мог Петр Кузяев поверить, что и в самом деле все уже решено.
В парнях Афоня Яковлев считался вроде как непутевым. Умнел медленно, не сразу. Многие считали его скрытным. Веселый, разухабистый, свой парень нараспашку, как начнет травить, глазищи вытаращит, ну дурачок дурачком, а то вдруг умней умного. Кто с баталером в дружках? Кому лишняя чарка? Яковлеву. Кого офицеры на словесности в пример ставят? Опять его. Как повесили Афоне на погоны кондрики, драться не дрался, но с матроса драл по три шкуры. Порядок понимал.
В Москве он переоделся в черный пиджак, брюки завел, как у главного приказчика, черные в полоску с искрой, по груди пустил серебряную позолоченную цепочку с брелоками в виде дамских ножек, надел крахмальные воротнички и галстук повязал цвета персидской сирени. На улице встретишь такого, ну, барин барином. Адью и пардон, и больше ничего не скажешь. А что сказать? И разговоры у него начинались все о барских делах. «В России, — говорил, — все теперешние беды оттого проистекают, что нет у нас уважения к купечеству! Купец, он общество кормит, обувает, одевает, а его поборами морят, развороту не дают. Государь это понимает, он за нас! Ему весь ландшафт министры мутят, дворяне, стюденты…»
Но вскоре все эти разговоры Афанасию наскучили, он с утра уходил в город, там пропадал до вечера, а вернувшись на Якиманку, непременно придумывал какую-нибудь историю. То он помогал тушить пожар, то видел цыгана с медведем, и медведь тот у Рогожской заставы («Вот те крест святой!») посреди улицы задрал одинокую барышню.
— Народу… Кровищи… Мамаша ейная ревмя, жених ревмя.
— Дак ты сказал — одинокая. Откуда жених?
— Жених? — Другой бы смутился или начал вывертываться, но только не Афонька Яковлев. — Может, не жених… Может, сосед. Молоденький такой. Весь ревмя!
Так они беседовали в тот вечер, когда к ним в комнату неожиданно вошел Аполлон Сериков.
— Орлы, — сказал Сериков строго, — сам желает вас купечеству показать.
Афанасий развел руками:
— Раз приказ, так мы завсегда!
— Галстук оставьте. Велено явиться во всем флотском.
— Являются черти. В военной службе — прибывают.
— Умный…
— Так уж какой есть. По вашему приказанию прибыл квартирмейстер по строевой части, — шумел Афанасий, влезая в клеши.
Пока одевались, Аполлон цаплей ходил по комнате, сухими пальцами поглаживал синий подбородок.
— Чтоб все было в натуральном виде, как на смотру! — нашел на подоконнике огрызок сигары, понюхал. — Господи, так ить это мухобой! А я-то грешным делом думаю, чего это у вас вонь эдакая стоит, думал, портянки…
— Не держим.
— А тогда что?
— Я за нее двугривенный отдал.