— Да кому ж его надыть? — тоскливо вопросил домовой, ни к кому не обращаясь. — Кому ж, кроме старого Фёдора? И-и-эх, Николенька ругатися станет, ох и станет…
«Николенька» — это он про Николая Андреевича, не последнего надзорского начальника, который ведает служебной управской нежитью. Суровый мужик, мрачноватый и внушающий уважение, даром что пятой категории. Такой, пожалуй, если начнёт «ругатися», может мохнатика и повредить если не телесно, то в рассудке. Чем бедняга провинился, интересно? Разговаривать с управской нежитью вообще-то запрещено, потому что она везде ходит и много чего видит. Макс воровато оглянулся на равнодушные камеры. Аккуратно обходить всякие клятвы, запреты и правила он, как и всякий уважающий себя одарённый, научился ещё в детстве. И вообще, если он выяснит, в чём провинилась служебная нежить, будет только лучше, правда?
— Ох, дырявая головушка! — пожаловался домовой, горестно прядая длинными ушами. — Николенька скажет — остолоп, и ить прав будет! Горюшко-горе… Да и где ж оставил-то? Где ж?
— Потерялось, что ли, чего, — бросил Макс, глядя мимо ушастой башки. Колечко в брови ожидаемо нагрелось, отражая слабенькие чары. Нежить, что с неё взять…
— Пропамши, как есть пропамши! — домовой горестно тряхнул бородой. — Был — и нетути, а как теперь Фёдору комнатки-то убирать? Как убирать-то?
Что он такое посеял? Пылесосы нежити не доверяют, она вообще с техникой плохо совместима. Веник? Фи, такого в Управе не держат. Про ведро или тряпку говорить «он» не станет даже самый косноязычный домовой, а без чего ещё нельзя помыслить уборку? И кому, чёрт возьми, это могло понадобиться?
— Шваброй убирать можно, — предположил Макс.
— Да как убирать-то, ежли не зайтить никуды! — расстроенно вздохнул домовой. Проворно переваливаясь на кривеньких лапах, он принялся возить по полу не слишком чистой тряпкой; халтурил, а халтурит домашняя нежить только от великого потрясения. — Как зайтить-то? Маги, они ить пальцем тырк — и открыто, а Фёдору так нельзя. Вот ежли бы какой добрый человек взял да впустил…
— Так вам же универсальные ключи выдают, — брякнул Макс, позабыв про осторожность, и тут же был наказан короткой жгучей болью. Не дремлют следящие чары…
— Ить пропамши! — возопил домовой, напомнив сразу пожарную сигнализацию и несмазанные петли. — Нету ключика! А новый-то у Николеньки просить надо, э-э-эх… Вот ежли б маг такой добрый был…
— Ага, чтоб мне научники за побитые пробирки потом предъявляли, — проворчал Макс. — К себе только пустить могу, в магконтроль.
— А там ить Нюха убирается, Фёдору не надыть, — с достоинством возразил домовой. — Ох, беда, уж, почитай, четыре дни не прибрано! Что ж скажут-то Фёдору, что скажут?
— Что растяпа, — безжалостно припечатал Макс. Интересные дела! Ладно научники, они в своей вечной запарке могли не заметить, что в лабораториях несколько дней не мыли полы, но неужто этот мохнатый деятель так и бродит тут почти неделю со стенаниями, как обиженный призрак? — Начальник-то почему не знает?
— Так ругатися будет!
— Будет обязательно. Мы ему всё расскажем, — а письмо пусть пишет Ярик, у него допуска хватает на поболтушки с местной нежитью!
— Не надо, — домовой понуро опустил уши. — Фёдор ужо сам… Эхе…
Сам он, как же. Это надо умудриться — посеять ключ и молчать об этом столько времени! Хорошо ещё, если карточка благополучно пылится где-нибудь за шкафами, а вдруг кто-то нашёл? И куда-нибудь влез? Четыре дня назад — это среда, в магконтроль вломились во вторник. Не сходится. Но в Управе, кроме контроля, хватает интересных мест…
Макс вдавил недокуренную сигарету в пепельницу. Надзор, само собой, обо всём узнает, но сначала надо, чтобы узнал магконтроль.
XXIV. Верное направление
Вода в лужах — холодная. Надо бы обходить или хоть не шлёпать босоножками с размаху, но ноги слишком устали, чтобы изображать изящную походку. Анька — та грациозна, как модель на подиуме, будто не проплясала весь вечер на шпильках. Красивое подругино лицо озаряет довольная улыбка; день и впрямь получился удачный, свободный от хлопот и мрачных мыслей. Ира плотнее запахнула жакет; дождя уже нет, но прохлада пробирается под лёгкое платье и трогает кожу ледяными пальцами.
— Замёрзла? — поинтересовалась Анька. Не сочувственно и не злорадно, просто так.
— Чуть-чуть, — призналась Ира. — А ты — нет?
— А я по лужам не хожу, — Сафонова хихикнула и тут же мечтательно вздохнула: — Эх, Ирка, нам бы с тобой по мужчине на машине… Чтоб усадил и повёз хоть по лужам, хоть по… ай, блин!
Она выдернула каблук из коварной щели между тротуарными плитками. Настала Ирина очередь хихикать.
— Ну, хочешь — позвони отцу.
— Ага, не хватало ещё, чтоб папа меня из баров забирал, — фыркнула Анька. — А ты, между прочим, могла бы своего очаровашку вызвонить!
— Зря язвишь, — буркнула Ира. При мысли о Свириденко настроение стремительно поползло вниз. — Нет на Славике никаких чар.
— Да-а-а? — Сафонова пакостно хихикнула. — С чего ты взяла? Если тебе написали с его номера, что вы не пара, так это небось Татьяна Ивановна старается.
Ира понуро хмыкнула, показывая, что оценила нехитрый Анькин юмор.
— Нет. Тут как раз всё в порядке… То есть наоборот. А про чары мне коллега сказал.
— Это кто? — подруга тут же навострила уши, мигом потеряв интерес к Славику. Ира бы тоже с удовольствием о нём забыла. — Некрасов? Или этот, как его, светленький такой, спортивный…
— Старов, — наугад подсказала Ира. Миша в тот памятный вечер преспокойно прошёл мимо, это Зарецкому до всего есть дело. — Нет, не он. Ну, я к тому, что это даже ещё хуже. В смысле, что Свириденко сам…
Анька беспечно отмахнулась и задела мокрый куст отцветающей сирени; мелкие холодные брызги ужалили щёку, заставили почувствовать душный слой косметики.
— Да забей, — подруга рассеянно смахнула с плеча полуувядший лиловый цветочек. — Если так, то ему мамуля быстро объяснит, кого он любит, а кого — нет.
— На неё вся надежда, — Ира мрачно усмехнулась. — Мне кажется, она Славика куда-то сводила, чтоб с него все привороты поснимали. Догадалась как-то…
— Или у них это регулярная процедура, — Сафонова прыснула и тут же бестолково замахала руками, пытаясь удержать равновесие: лужи на гладкой плитке — дело скользкое. Впрочем, на Анькин настрой неудавшееся падение не повлияло. — Прикинь, а? Ровно двадцать, м-м-м, седьмого числа каждого месяца Татьяна Ивановна тащит сыночку расколдовываться, чтоб, не дай бог, никакая бабёнка сокровище не совратила! Им уже, наверное, как постоянным посетителям ски-и-идку дают!
Подруга ещё с минуту повизгивала от пьяненького смеха, осторожно смахивая с накрашенных ресниц выступившие слёзы. Вызвать, что ли, такси? Пешком тащиться ещё минут двадцать; это если в нормальном состоянии и по хорошей погоде. Ира сама с удовольствием скинула бы босоножки — всё равно уже промокла, — если бы не боялась наступить на какой-нибудь колюще-режущий мусор. Сафонова зябко поёжилась и простёрла руку куда-то в сторону тонущих в зелени дворов.
— Пошли срежем… Ой, не могу, с этими Свириденками… Лето-то какое паршивое, блин, холодно!
— Паршивое, это точно, — согласилась Ира. Кончатся ведь когда-нибудь эти три месяца!
Надменные многоэтажки взирали на нарушительниц вечернего спокойствия жёлтыми совиными глазами. Пустынная баскетбольная площадка, аляповатый детский городок, взобравшиеся на тротуары машины… Надо бы достать телефон, свериться с картой; в лабиринтах по-змеиному изгибающихся новостроек впотьмах легко потеряться. Ира полезла в сумку и, конечно же, безнадёжно заплутала в её недрах.
— Глянь-ка, — Сафонова удивлённо ткнула пальцем куда-то в сумрак. — Псинка…
И правда, псинка. Вылезла чёрт знает откуда, встала посреди дороги и смотрит. Ира придержала подругу за руку; ничейных собак, особенно не гавкающих, её учили бояться.
— Подожди, сейчас уйдёт…