— Фёдор Иванович, добрый вечер. Магконтроль, офицер Старов… — начал он.
— Люська, небось, постаралась? — усмехнулся дед. Он не выглядел ни зачарованным, ни беспомощным. — Вот ведь беспокойная… Извините, молодёжь, что потревожили. Всё тут у нас путём, помощи не надо.
Призрак, пугливо жавшийся к тяжёлой портьере, осторожно подался вперёд. Вот и что с ним, таким, делать? Деду от общества почившей супруги, похоже, и впрямь ни тепло ни холодно, остальному семейству вплоть до нечистоплотного Кузи — тем более. Но и не оставлять же нежить просто так!
— Внуки ваши беспокоятся… Ох, нифига себе! — Мишка пошатнулся от неожиданно мощного натиска враждебных чар. Серебряная цепочка на шее возмущённо нагрелась. — Фёдор Иванович, опасно такую нежить в дом пускать!
— Феденька! — испуганно прошептала призрачная женщина. — Я не нарочно…
— Знаю, душенька, знаю, — проворковал старый маг. Никаких оберегов на высохшей шее видно не было; где только силы берёт? — Вам, ребятки, должно правила-то помнить. У меня вон даже правнуки знают, что не след с бабкой говорить, ну а мне Алечка ничего не сделает. Правда ж?
Призрак поспешно закивал. Отнюдь не слабенький, однако! По регламенту с такими разговор короткий, но как быть с любящим семейством? Взять да воспользоваться властью?
— Фёдор Иванович, — вдруг подал голос Андрюха. — Это же опасно! Ваша семья или соседи могут пострадать!
— Да что ж им страдать? — вскинулся дед. — Алечка ко мне приходит, никого другого не трогает…
— Фёдор Иванович, это пока вам везло, — значительно сказал Бармин. — Вы же сами понимаете. Нежить себя не контролирует…
— Это кто ж тут нежить? — старик вцепился узловатыми пальцами в подлокотники кресла.
— Вот этот вот призрак, — Мишка решительно поддержал коллегу и тут же схлопотал ещё один заряд чар. — Фёдор Иванович, ваши родные беспокоятся, и обоснованно, что он может убедить вас… расстаться с жизнью.
— И что с того? — ощетинился дед. — Здесь-то мне делать, почитай, нечего, а там вон… Алечка ждёт, молодая, красивая…
Призрак прижал ладонь к прозрачной груди и тоненько всхлипнул. Несчастная Алечка, кажется, сама запуталась в своих порывах. Мужниной смерти она вряд ли хочет, но нежизнь есть нежизнь, от неё так просто не отбрыкаешься.
— Фёдор Иванович, — мягко, как капризному ребёнку, сказал Андрей. Дед воззрился на него негодующе. — Вы ведь понимаете, что гарантий никаких нет? Никто не знает, что происходит с теми, кого уводит нежить.
Алечка понуро опустила гладко причёсанную голову. Старик смотрел на неё обескураженно и печально.
— Душа моя, — тихо проговорил он, — что хоть там?
— Не знаю, — прошелестел в ответ призрак. Мишке холодно стало от звука голоса, не принадлежащего этому миру. — Я-то ведь здесь.
— А зачем? — аккуратно спросил Бармин и тут же поморщился: защитный амулет он тоже носил.
— Феденька здесь, — отозвался призрак. — Сонечка, Валя, Манюша…
— Так им туда ещё рано, — Мишка решительно прервал перечисление родни и поправил цепочку. — Вон как греется… Опасно родичам-то.
— Алечка, — глухо каркнул старик. — Ты ж без меня не уйдёшь, да? Не сможешь?
Призрак, помедлив, кивнул. Дед устало прикрыл глаза; из коридора показались любопытные мордочки внуков. Выгнать бы… Чтоб хоть не видели. Сомневаться тут нечего, закон и регламенты уже подумали за Мишку. Андрюха, словно услыхав мысли коллеги, деликатно прикрыл дверь.
— Мы можем предложить полигон, — тихо сказал он. — Только видеться вам не позволят. Во избежание.
— Ну и зачем оно тогда? — проворчал Фёдор Иванович. Впалая грудь под флисовой рубашкой тяжело вздымалась, словно старику стало трудно дышать. — Пойду я. Всё одно зажился на белом свете, давно пора…
Мишка среагировал мгновенно; сам Верховский не нашёл бы, к чему придраться. Дед ещё не договорил самоубийственных слов, а серебристая сетка уже опутала ринувшийся на добычу призрак. Вид у Алечки был растерянный, словно она сама от себя не ожидала подобной прыти. Лучше уж не смотреть, не то совсем жалко станет…
— Фёдор Иванович, отвернитесь, — угрюмо скомандовал Старов, зажигая над ладонью язык пламени.
— Куда «отвернитесь»?! Я тебе покажу — «отвернитесь»! — запротестовал было дед, однако тут подоспел Бармин. Андрюха проворно развернул к себе кресло и бережно ухватил старика за запястья; всё это — с неизменным сочувствием на лице. — Ах ты, сопляк!.. Алечка!..
Призрак сам протянул дрожащую руку навстречу огню. Мишка готов был поклясться, что на бесплотных щеках блеснули слёзы. Пламя вспыхнуло остро и высоко, почти до трёхметрового потолка, и тут же опало; следом развеялась за ненадобностью ловчая сеть. Фёдор Иванович всё ещё хрипло кричал на Андрея. Мишка не глядя сунул освободившуюся руку в сумку и выудил походную аптечку.
— Вот, — сначала успокоительное, затем укрепляющее. Куда такие потрясения в девяносто семь-то лет? — Пейте. Это приказ.
Дед глянул на Старова почти что с ненавистью. Неужели присягу нарушит?.. Нет, выхлебал, давясь, оба снадобья. В комнату шумно ввалились внуки; Люда потянула носом и громко охнула. Мишка встретился взглядом с Сашей.
— Я предупреждал, — тихо сказал он.
— Я помню, — серьёзно кивнул парень. — Спасибо вам.
— Миш, может, снотворного? — шепнул жалостливый Андрюха.
— Если Фёдор Иванович захочет.
Не захотел. Старик бессвязно ругался, скорее горько, чем зло. Ну и пусть его, мало, что ли, на головы контролёров обрушено проклятий? Лишь бы живой остался… Чтоб не так, как в пятницу. Чтоб не кусать в кровь губы, как Ксюша, и не сжимать бессильно кулаки, как Ярослав. Внучка обрушилась на деда с объятиями; вот и хорошо, авось хоть так старик поймёт, что жить лучше, чем не жить.
— Пошли, Андрюх, — позвал Мишка. — Дальше не наше дело.
— Сейчас, — Бармин кивнул и опустился на корточки перед стариком. — Фёдор Иванович… Нет на свете ничего дороже, чем жизнь человеческая. Не держите на нас зла.
Мишка перевёл дух только на улице. Одуряюще пах цветущий шиповник, в грязно-багровом небе плыли куда-то не то низкие облака, не то клочья дыма от труб ближайшей теплоэлектроцентрали. Бармин прерывисто вздохнул и сунул руки в карманы. Будет теперь переживать… Да он всё подряд переживает.
— Хорошо сказал, — похвалил Мишка. — Про жизнь.
— Это из книжки, — пояснил Андрюха. — Из «Слова». Хотя вообще-то мысль не новая. А нам не туда разве?
— Может, и туда, — Старов завертел головой в поисках машины. — Не грусти давай. Всё же обошлось…
— Я знаю, — кивнул Бармин и снова вздохнул. — Задумался… Это же как любить надо, чтобы вот так запросто…
— Сильно, — неуклюже брякнул Мишка. На что бы такое перевести разговор, пока Андрюха окончательно не скис? — Дедок-то крепкий, а? Против таких чар выдержал!
— Я читал, что так бывает, — оживился Бармин. — Когда без артефактов чары сбрасывают, даже серьёзные. Воля должна быть железная…
— Воля волей, а цепочку лучше не снимать.
— Это да. А Костя не носит вот, — припомнил Андрюха. — Хотя Александр Михайлович лично на всех заказывал.
— Ну, может, другая какая-нибудь фигня есть, — пожал плечами Мишка. — Как у Макса. Хотя Макс и цепочку тоже носит…
— Костя говорит, что отсутствие поблажек дисциплинирует, — сообщил Бармин.
— Костик строгий слишком, — Старов снял машину с сигнализации и приглашающе качнул головой. Андрюха резво оббежал капот и забрался на пассажирское сидение. — Он сам к себе очень требовательный, вот и думает, что все остальные — как он.
— Он добра желает, — резонно заметил Андрей. — Уже, наверное, пришёл дежурить. Я ему позвоню.
— Ага, давай, — Мишка осторожно тронулся с места, вертя головой, как бдительный сурикат. — Тебе в офис за чем-нибудь надо?
— Вроде бы нет.
— Тогда по домам, — решил Старов. — Шефу потом отчитаемся.
Андрюха, как всегда, был полностью с ним солидарен.
XXVII. В здравом уме
Тонкая полоска света наискось перечеркнула комнату и легла на край разворошённой постели. Беспорядок, неуклюжий и безыскусный, на фоне выдержанной в безупречном минимализме комнаты казался чудовищно грубой заплаткой. Ксюша плеснула в стакан воды из почти пустого графина и выпила в несколько жадных глотков, потянулась за пультом от кондиционера. Будильник равнодушно показывал полпятого утра; сна совсем не осталось, сколько ни кутайся в осточертевшее одеяло и не переворачивай отвратительно тёплую подушку. В пору посменных дежурств время сливается в один сплошной поток, который стрелки на циферблате нарезают на мелкие равные частички. Если задёрнуть плотнее тяжёлые шторы, вовсе не понять, день сейчас или ночь.