– А я ломала куклы… – раскололась Аллочка.
Она опять захлопала ресницами и начала говорить как маленькая девочка.
– Мне было интересно достать пищалку. Я не хотела отрывать кукле голову, но мне очень хотелось достать пищалку. Я сначала играла, наряжала, переодевала куклу, кормила, а потом как черт вселялся – я ее ломала. И к маме бежать: «Мам, я куклу сломала»…
– А я пятнадцать лет сплю с одним и тем же мужчиной! – понятия не имею, почему у меня это вырвалось.
– Не верю! – Чернушкина надменно улыбнулась. – Как хочешь, дорогая, я не верю!
– Пусть врет, – сказала Аллочка.
– Сейчас поверите, – я, кстати, говорила правду. – Смотрите! Однажды я включила новую духовку, и было непонятно, работает она или нет. А муж мой подошел и говорит: «Сунь руку». И вы такое видели? Я, взрослый человек, не думая ни секунды, взяла и сунула руку в духовку! Он говорит «сунь руку» – и я моментом по команде сунула. А духовка работала… У меня теперь шрам на руке, он так и остался! А вы не верите. И я его после даже не спросила, почему он мне сказал сунуть руку в духовку, почему он свою туда руку не сунул!
– Вы все маньяки, – Чернушкина смотрелась в маленькое зеркальце. – Меня вот как-то бог отвел. Я кукол не ломала, пальцы в розетку не совала…
– А мне хотелось, – улыбнулся Бражник, – мне иногда почему-то очень хотелось сунуть руку в ведро с кипятильником…
Девушка в кимоно притащила нам счет, и мы все вместе сделали такие рожи, как будто ничего… нормальный счетик. Чернушкина увидела сумму и сразу подтянулась, похлопала себя по животу, хотя никакого живота у нее нет, и вообще неизвестно, куда поместился ужин.
Бражник выкатил свой чемодан, я у него отклянчила зачем-то красную арафатку. Аллочка нарисовала губы. «Все-таки надеется, – я подумала, – толстеет, но надеется».
Мы вышли на улицу, дежурный китаец ударил в гонг так сильно, что где-то в парке за собором каркнула ворона. В конце квартала светились электронные вокзальные часы, издалека было видно: уже вечер.
Напротив ресторана остановилась машина, это была старая побитая «семерка» баклажан. Выскочил мужичок, быстро открыл капот, и оттуда вырвалось пламя. Мужик смотрел, как пылает его колымага, он поливал ее водой, а мы пошли себе спокойно, мы не спешили, шуршали по асфальту, но в душе каждый мечтал поскорее друг от друга избавиться. Что-что, а вот это я знаю точно.
Сначала поймали такси для Аллочки. Она торопилась, потому что утром ей снова в банк, она не знает, в чем пойти: то ли в красном, то ли в черном, красное нужно гладить, черное надоело. Аллочка снова перешла на банковский гундеж, когда все это объясняла. «Позванивай», – она сказала мне. «Да, да, конечно», – я ответила.
Избавившись от Аллочки, мы посадили Бражника на московский поезд. На прощанье он снова захотел посмотреть мой волшебный изумрудик. Я, в общем-то, была не против.
Тут же, на соседней платформе, стояла пригородная электричка. Маленькая старуха в красной спортивной шапке прыгала у дверей, она не могла закинуть ногу на ступеньку и ругалась.
– Ох, ешь твое налево! Что ж все ослепли? Иль никто не видит, что я старый человек? Мне восемьдесят четыре года! А он стоит и хоть бы хны! Зараза! Вот ведь зараза!
Это она к Бражнику, оказывается, обращалась. Он помог старушенции подняться в электричку и зашвырнул в тамбур ее пустую сумку на колесиках.
Когда он зашел в свой вагон, Чернушкина отправила ему воздушный поцелуй. Дежурный отмахнул флажком, и Бражник поехал далеко, далеко. Ту-ту! В ближайшие года три он про меня не вспомнит, я надеюсь.
Нам с Чернушкиной нужно было вернуться в город. В переход, где воняет осенней грязью и старыми «польтами», спускаться не хотелось, по рельсам, сами понимаете, опасно, «запрещается переходить пути в неположенном месте» – читать умеем. Поэтому мы поднялись на мост.
Чернушкина шагала по самой середине, и я за ней держалась подальше от перил. Перила старого воздушного моста показались мне ненадежными. Мало ли… Сколько лет уже этим перилам и сколько лет тому мосту? Чернушкина неспроста так быстро топает по центру, наверняка знает статистику аварийных обрушений.
Мы спускались быстро по разбитым ступенькам, нам было неприятно стоять наверху. Мы боимся высоты и сразу это замечаем друг за другом.
Чернушкина спросила, она не может не спросить:
– Когда у тебя это началось?
Я ответила, чего ж теперь стесняться:
– После Лизы.
– И у меня, – она сказала, – после Лизы. В лифт заходить боюсь. Квартиру купила на втором этаже. На пятом – нет, нервов не хватит, на балкон спокойно не выйдешь, белье не повесишь…