Капитан ушел, ребенок плакал, старуха плач не слышала. Она взяла тряпку и кинулась мыть полы, ее подглючило, что в комнате воняет грязным потом. Она скоблила ножиком по казенной коричневой краске, а когда отмыла пол, пошла стирать пеленки.
К ней приходили люди в военной форме, друзья капитана. И жены друзей приходили, гладили по плечам, и все убеждали, что мужа нужно простить. Все объясняли обыденность и несерьезность происшествия, рассказывали про соседку, которая сама, и уже давно, и не только с ним… Старуха обрывала. Ей были тошнотворны слова и мысли о том, что случилось. Она никогда не вспоминала об этом. О бывшем муже старуха рассказывала только хорошее и всегда прибавляла в конце: «Умер, муж-то мой. Молодой умер».
Она перестирала, перегладила каждую тряпку в офицерской квартирке, а потом собрала свой деревянный чемодан и положила на дно саквояж с подарками, которые остались от того мужчины, который был приятен.
В кроватке плакал ребенок. Это была девочка месяцев шести. Старуха не хотела к ней приближаться, даже ребенок капитана стал ей противен, и она стояла в раздумье: забирать или оставить.
Дорога к мамушке заняла неделю. Ребенок все время ревел, может быть, от голода, а может быть, оттого, что плакала старуха. Она не могла успокоить младенца и не старалась, только выходила нянчить в тамбур, чтобы не раздражать соседей.
На нижней полке в купе она ложилась кормить. Ребенок брал грудь, и старухе были тошнотворны эти маленькие губы, которые хватали жадно и тянули из нее молоко. Ей было омерзительно это маленькое животное, и своя собственная скотская сущность была старухе противна. И капитан был ей противен. Она кормила его дочь и снова видела уродливую картинку в квартире у соседки. Отвращение было сильнейшим, оно переходило на свое же собственное тело и на ребенка. Молока было мало, девчонка ее измотала, и однажды ночью старуха вынесла орущего ребенка в туалет.
Девчонка надрывалась. Поезд шел лесом, окно было открыто. Тогда старуха и подумала: если выбросить ребенка из окна, от капитана ничего не останется, и отвращение пройдет, и страх пройдет, и больно никому не будет: ни капитану, ни самой старухе, и этому маленькому телу тоже не будет больно, нужно только изловчиться и бросить под колеса, не под откос.
Когда она так подумала, дочка замолчала. Старуха посмотрела в маленькие человеческие глаза, и ей показалось, что ребенок обо всем догадался. Девочка морщилась и смотрела на нее с обидой и с таким сознанием, как будто все понимала и хотела старухе сказать: «Ты что, с ума сошла? Истеричка!»
Старуха уехала. Город, в котором много вкусной рыбки и в военторге есть армянский коньяк, остался в прошлом. Она там больше никогда не появлялась. Муж умер. Ребенка забрала мамушка. А старуха взяла пяльцы, накупила цветных ниток и села вышивать.
Она рисовала по белому батисту сама, своей рукой, узоры из цветов, птиц и зверушек. Старуха вышивала крестом и гладью. Пальцы у нее, тогда молодые и нежные, были исколоты, потому что глаза ничего не видели, слишком уж горько она ревела. Но зверушки на ее вышивках получались веселые. Все они были с кошачьими бровями, все были немножко похожи на старуху. Года за два она собрала целый зоопарк. А потом успокоилась, перестала реветь и покатила в Москву прогульнуться.
Нелегкая занесла ее в мавзолей, такая в те времена была мода. Два часа старуха простояла в очереди, чтобы посмотреть на мумию Ленина. Слава богу, было не жарко. Вся очередь держала благоговение на мордах. Отдельные группы позировали фотографам. Старуха переминалась с ноги на ногу: высоковаты были каблучки.
В этой очереди она увидела соседку с детьми и с мужем. Ту самую соседку.
– Это ты! Здесь?! Как дела? – ей сказали. – Вот ведь как встретились! Надо же!
– У меня все хорошо, – ответила старуха.
– Не думаешь вернуться? Тебя там ждут…
– Нет, – старуха ужалила соседку скорпионским взглядом и наврала: – Я вышла замуж.
– Вон как… – сказал соседкин муж. – Давно?
– Год назад.
– Жалко, – он сказал, – очень жалко. Что-нибудь передать?
– Ничего, – старуха ответила, а потом взяла и ляпнула. – Мне не нужны ни деньги, ни письма. Пусть больше не присылает. У ребенка есть отец. Не нужно нас беспокоить.
Наврала и пошла в мавзолей. А потом дома рассказывала мамушке, какие у Ленина скромные рубашечки. «Штопаные, мамушка, у Ленина штопаные рубашечки. Вот какой был человек».
Мамушка слушала, качала девчонку, но смотрела на старуху недоверчиво, она все знала про саквояжик.
Когда старуха умерла, сумочку достали. Просмотрели и золотишко, которое давно уже вышло из моды, и фотографию мужчины в военной форме. Фото изучили, всплакнули и снова спрятали в конверт. Саквояж оставили. Оставили и вышивки, ценнейший оказался хенд-мейд. И книжки, погрызанные мышами, тоже оставили. А все остальное старухино барахло отнесли на помойку.