– Там в кастрюльке… Сациви, – говорила хозяйка, с постели она не вставала.
Есть никому не хотелось, но отказаться они не могли.
– Это Алена готовила, – говорила хозяйка. – Она научилась делать настоящее сациви лучше меня.
Подружки ели и улыбались, а мама смотрела. Сациви ей было нельзя, но хотелось, и было приятно смотреть, как едят другие. И бабцы наворачивали! Хвалили Аленкино сациви.
– Вкусно! Валюшка! И правда лучше твоего!
Им хотелось ругаться жестко и грубо от страха, но они смеялись.
– Ты помнишь, как мы твои сорок лет отмечали? А? Ты помнишь? Не помнишь? А я сейчас расскажу…
Примерно так начинала одна, и все подхватывали старый анекдот.
– Исполнилось нашей Вале сорок лет. «Приходите, девчонки!» Ну мы и пришли. Открываем дверь – никого. Щенки под крыльцом. В доме срач. Споткнулись о кастрюлю с гречкой. А на столе лежит курица! Да! Валя! Ты вспомни, вспомни – сырая синюшная курица. И записка: «Скоро буду. Начинайте».
– Я не могу! – кто-то смеялся, а Валюшка не верила, что все так и было.
– Нет… – она улыбалась с постели. – Да что вы врете…
– Так и было! Мы взяли курицу, посадили ее на бутылку, прикололи цветочек и поставили в центр стола. Разлили по рюмочкам, достали свои салаты. Мы-то пришли к тебе, как честные люди, накрутили котлет, наготовили салатов…
– Не помню я ваших салатов…
– Как ты не помнишь? Я оливье приготовила, Каппа селедку под шубой. Подняли мы тост и говорим этой синей курице: «За тебя, Валюшка! Видать, этот орган, у которого ты задержалась, хорошо пробивает! Аж до мозга!»
– Да хватит вам… – удивлялась Валюшка.
– Так и было! – ее уверяли. – А потом глядим, из спальни выходит какая-то псина. Огромная! Мы не поймем, Валюшкина собака? Да нет, не Валюшкина, мы первый раз ее видим. Прогнали собаку…
– Это с рынка…
– С рынка собаки к тебе заходили!
– Подождите, прогнали собаку, сидим. И тут возвращается Валя! Злая-презлая! Без цветов. Своим ходом. И смотрит на нашу курицу: «А что это вы тут делаете?»
– Вранье… – улыбалась мама, Алена все слышала с кухни.
Тетки ржали из последних сил, пока сидели по креслам в темной зашторенной комнате. А когда выходили на улицу, начинали ругаться.
Сначала друг на друга:
– За каким ты ей это сказала?!
Потом на Алену:
– Почему она ее не заберет к себе?
И на подружку умиравшую:
– Какую свинью она всем подложила! Не могла вовремя пройти обследование! Лахудра!
Нет, никого не пугали ни руки, высохшие до костей, ни лицо, неожиданно ставшее маской, ни острые скулы, обтянутые серой кожей… Самое страшное в умирающей женщине – это ее детские глаза. Как у ребенка лет четырех-пяти. Она смотрит и не верит, что ей пора, что такси уже подано. Она не верит, что ей не выйти из темной комнаты. В тумбочке у нее лежит конвертик с пенсией, и ей все еще хочется купить какого-то говна своей Алене. Холодильник новый она Алене хочет и лезет под подушку за деньгами.
– Я сама больная! Я не могу смотреть на это! – кричали тетки. – Я больше не приду!
Но и завтра, и до последнего дня они приходили. А потом опять для облегчения души ругали Алену за старый пыльный ковер, зассанный кошками:
– Почему не помоет? Где шляется? Я завтра приду и сама помою!
Алена на них не обижалась. Алена под вечер рулила с работы, почти каждый день она приезжала в маленький город дежурить у мамы.
За месяц до смерти мать попросила:
– Съезди к отцу.
– Зачем? Мне не надо.
– Для меня. Только я адрес не помню.
Адрес нашелся. Алена даже удивилась, как легко. Оказывается, можно сделать запрос в милицию, и тебе дадут адрес человека и даже не спросят, зачем он тебе.
Ей дали: улица Длинная, дом 52. Это в центре, недалеко от гостиницы. Там, где тянется брусчатка и улицы такие узкие, что машины едут в рядочек по рельсам сразу вслед за трамваем. Раньше там стояли низкие казачьи хатки, а теперь домишки в два этажа с абрикосами, и вдоль забора у всех цветут большие синие ирисы.
Алена взяла такси, по пути купила торт и вино. Она нарядилась в белый брючный костюм и аккуратно вытаскивала свои каблуки из брусчатки.
Позвонила в ворота. Выдохнула и сделала милую мордочку. За забором тявкала собачонка. Груши падали на тротуар. Летали осы. Прохрипел петух.
Ей открыл мужчина, не тот, не красавец, другой. Лет шестьдесят, капризные южные губы, вороватые глазенки. Алена назвала имя. Мужчина представился:
– Я его брат.
Ее пустили во двор. Грязная мелкая собачонка притихла. Алена постелила пакет на высокие порожки. Села, объяснила, кто и зачем. Глазенки забегали, брат вспоминал: