– Что ты хочешь от меня? – отец начинал кричать. – Что ты хочешь?
– Я хочу скорее сдохнуть!
Мать повторяла это часто, но сдохнуть оказалось не так-то просто.
Стас не смог войти в палату. Еще в дороге он был уверен, что подойдет и возьмет свою мать за руку. Жена сказала Стасу: «Подойди, прочитай вот эту вот молитву, попрощайся – и она спокойно умрет». Он ехал и думал: возьмет, прочитает. Когда проезжал свою старую квартиру, кондитерскую, в которой покупал матери торты ко дню рождения, школу, в которой учились его дети, он был уверен: подойдет, за руку возьмет, и это поможет.
Стас вышел у здания больницы, которое стояло на пустыре тяжелой серой глыбой. Он забрал из машины коробку с детским питанием, взял портфель и пошел к матери своим широким уверенным шагом, с легкой уставшей полуулыбкой на лице. Он открыл дверь в палату, увидел опухшее посиневшее лицо, сросшиеся губы, из которых торчала трубка, и не подойти не смог.
Подошел врач. Сморщился от гнилостного запаха, который вытекал из палаты в коридор.
– Давление? – он спросил сестру.
– 110 на 70.
– Такого мы еще не видели, – врач сказал. – Мы больше не сможем ее держать ни за какие деньги.
– Еще два дня, – Стас попросил.
– Не больше. До понедельника. Из уважения к вашему папе.
Стас сел в машину и никак не мог решить, куда ему нужно поехать, кого и где искать. «Два дня, – он повторял, – два дня». За выходные нужно было придумать, куда перевезти тело. Он набрал Канаду. Ему не отвечали, сестра отключила телефон. От нее пришло только одно сообщение: «Прилечу на похороны, если успею».
Стас поехал к отцу. Он проезжал улицы города, в котором прошла почти вся его жизнь, но теперь этот город стал чужим, ничего, кроме матери, его здесь не держало. «Два дня, два дня…», – он пытался вспомнить хоть кого-то, кто смог бы помочь. Когда он остановил машину, оказалось, что приехал он не к отцу, а в старую квартиру, где жила его мать.
Квартира, в которой когда-то все помещались, сейчас оказалась крошечной, запыленной норой. «Как она тут жила? – Стас прошел вымыть руки. – Сиротская плитка… Кошмарные обои… А она тут жила. Одна под этими бессмысленными антресолями. В этой пыльной духоте».
Он прошел в спальню матери, у телефона на тумбочке увидел записную книжку и начал листать, вспоминая имена и фамилии. Стас понимал: вряд ли кто-то из тех людей, что остались у матери в книжке, сможет ему помочь. Он знал, что не станет никому звонить и уж тем более попросить о помощи. И все-таки листал.
«Тамарочка Кузина, – он нашел телефон, – Кузина, Кузина… Что-то знакомое…»
Это была та самая Кузина, которую Зой Петровна спасла много лет назад, когда работала с отцом в реанимации. Тогда этой Кузиной было три года, в больницу ее привезли ночью с острой вирусной инфекцией. Мать с отцом дежурили в одну смену. Отец проводил осмотр. Он сразу сказал: «Слишком поздно». Молодым родителям вкололи димедрол, девочку повезли на капельницу. Сбить температуру не удавалось несколько дней, ребенок горел, обезвоживание дошло до опасного уровня. Но Зой Петровна почему-то сказала:
– Я с ней посижу.
– На что ты надеешься? – отец ее спросил.
– Не знаю… – Зой Петровна и правда не знала. – Послежу, прокапаю…
Она видела, как умирают дети, и понимала, что на один антибиотик и глюкозу надеяться глупо. Препараты были слабые, но Зой Петровна решила вводить их постоянно, небольшими дозами, и не снимать ребенка с капельницы до тех пор, пока не пройдет кризис. От этой девочки она не отходила всю ночь. И чудо случилось: утром ребенок открыл глаза, а Зой Петровна села на диван в ординаторской и уснула.
«Кузина, Кузина… – вспоминал Стас. – Сейчас этой Кузиной лет наверно тридцать… Да, это та самая, ее мать каждое лето привозила нам мед».
Он позвонил. Некому было звонить – и он набирал эту Кузину.
– В понедельник! – он не замечал, что громко кричит в трубку. – Пожалуйста, в понедельник! В нашу квартиру! Хотя бы на пару дней!
– Я слышу, слышу, – отвечала Кузина. – Я приеду.
– Спасибо! – Стас все равно кричал. – Я вас встречу!
Никаких хронических диагнозов у Зой Петровны не было. Проблемы с сосудами, у кого в семьдесят лет их не бывает. Не нашлось у Зой Петровны никаких патологий, кроме сильного желания умереть. Сначала оно было истеричным, неосознанным, а потом, когда вышла на пенсию, Зой Петровна поняла: да, хочу скорее в гроб.
Свой первый день полного одиночества Зой Петровна пролежала в постели. Ей никуда не нужно было идти, не о ком заботиться, и она никак не могла придумать, какие же функции еще сможет осуществить. Эта проклятая теория функциональности давила на мозг, руки падали, и не хотелось ни подметать, ни одеваться.