Она взяла буханку и монотонно жевала серый хлеб, глядя в пустой телевизор. Жевала хлеб и запивала чаем. До нее дошло, что еда успокаивает. После еды сразу тянуло в сон, и было неважно, что есть: вкус не имел значения.
В неподвижности, в духоте тесных комнат она начала толстеть. А потом уже появились какие-то странные недомогания, и осложнения, и вечное нарушение обмена веществ, временная потеря сознания, атрофия мышц и всякая ерунда, которую она путала со смертью.
Иногда звонил телефон, кто-то из старых знакомых с чем-нибудь поздравлял. Зой Петровна не могла понять, откуда всплывали эти люди. Никаких друзей не было, всю жизнь у нее была только семья, коллеги и пациенты. Все эти люди имели потребности, которые она долгое время помогала удовлетворить. Теперь, когда от нее не было пользы, она удивлялась, если кто-то звонил просто так.
– Вы меня еще помните?
– Что вы такое говорите… Как же мы вас не помним?
– Я теперь другая…
За приглашения она благодарила, но никогда никуда не выходила. Видеть людей не хотелось. Зачем? С какой целью? Разве теперь я кому-то нужна?
– Нет сил, – она объясняла. – Не смогу.
Первое «не смогу» Стас услышал от матери давно, лет за пять до того, как отец переехал. Под Новый год родители вернусь утром с ночного дежурства. Сначала мать смеялась на кухне, и отец говорил:
– Иди сюда, я тебя прощупаю.
– Как мерзко! – мать шептала. – Фу, как мерзко!
Ей не понравилось, но отец повторял это медицинское «прощупаю». Потом Стас услышал рыдания. Он не сразу понял, что это были пьяные несерьезные слезы.
– Уходи к ней сейчас! – мать закричала.
– Никуда я не пойду. Что за чушь?
– Уходи! Она тебе нравится.
– Опять твои глупости.
– Ты сказал, она тебе нравится.
– Нет, я сказал, мне нравится, как она себя вела. Она была самая естественная. Все выламывались, а эта новенькая вела себя просто…
– И у нее молодые сиськи!
– Да?
– Ты сам мне сказал: «какие у нее упругие сиськи, третий размер». Ты это сказал!
– Я? Да мало ли что я сказал! Я выпил, Зоя, ты знаешь. Ты сама сегодня наклюкалась. Ты что так напилась? А, Зоя? Иди ко мне.
Мать разрыдалась, она захлебывалась слезами, Стас это слышал.
– Вот и уходи к ней! – она кричала. – Сейчас уходи! Сейчас я еще смогу пережить! Я еще красивая! Я здоровая! Уходи сейчас! А потом не надо, потом я не смогу! Я не смогу!
– Зачем? Куда мне уходить? Зачем уходить? Скажи мне, зачем?
– Потому что у нее красивые молодые сиськи! – мать совсем закатилась. – Я видела! У нее все просвечивает. Все стоит! Иди, пока не обвисло!
– Какая ты глупая! – отец засмеялся. – Ты что, правда думаешь, что для меня главное – сиськи?
– Да! Да! – мать закричала. – Ты мужчина! Я знаю. Для тебя главное – сиськи! И жопа!
Хлопнула дверь в ванную, родители включили душ, обрывки фраз разобрать было невозможно. Когда они вышли, мать смеялась. Стас хотел в туалет, но терпел, лежал в кровати, пока его не позвали на завтрак.
В тот Новый год ему было лет семнадцать, и все эти слова про сиськи, про жопу его испугали, показались грязными, потому что их говорила мать. Но сейчас он начал думать: а может быть, она была права? А если и ошибалась, то совсем немного.
Стас вышел из квартиры, сел в машину и открыл окна. Он никак не мог сбросить ощущение тесноты и пыли. До переезда в Москву он забегал к матери все реже и реже, в этой конуре рядом с больной старой женщиной он начинал задыхаться, его хватало на полчаса, не больше. Он спрашивал «как здоровье», рассказывал «как дела» и убегал. Всем прочим занималась его жена.
Года три назад Зой Петровна пошла на финишную прямую к своей цели и перестала вставать. Но, когда к ней приезжала невестка, она веселела и на некоторое время забывала, что хочет сдохнуть.
– Куда ж вы столько жрете, Зой Петровна? – ругала ее невестка, когда тащила в ванную. – Вы посмотрите, как вы растолстели! Вы уже весите сто тридцать килограмм!
– Ну и что… – отвечала Зой Петровна, хватаясь за спинку стула.
– Вчера я принесла вам кастрюлю чахохбили. Где она?
– Нету, – Зой Петровна погружалась в теплую воду.
– Я приготовила ее на три дня! А вы все сожрали, как голодный мужик! Вы старый больной человек, вы же медик! К чему же вам объедаться?
– Разве вам жалко?
– Мне жалко! – невестка натирала мочалкой оплывшую спину. – Вы разожретесь до ста пятидесяти! Вот поверьте мне, такими темпами через год вы будете весить сто пятьдесят. Ваш гроб не пройдет в двери.