— Я, э-э, я хотел спросить, не могла бы ты взглянуть кое на что для меня, — он поднял конверт, ерзая на месте.
— Конечно, — я расцепила ладони, протягивая руку в его направлении. — Что это? — спросила я.
Дуги медленно придвинулся ко мне, его непроницаемые черты лица углубились. Я чувствовала запах грубого дерева на его коже поверх землистого мускуса его острого одеколона, который напомнил мне толченый перец, смешанный с березой, все это время непрошеные мысли пытались прорваться через мой барьер, но я не позволила им. Не было смысла переживать это снова.
Дуги вложил конверт в мою руку, прежде чем провел открытой ладонью по своему лицу.
— Это брачный контракт.
Мои пальцы непроизвольно сжали конверт, мой взгляд встретился с его взглядом. Эти невероятно зеленые глаза изучали меня с настороженностью, которая больше подходила ребенку.
— Ты же знаешь, я не занимаюсь семейным правом, — посоветовала я ему, но конверт не выпустила из рук.
— Я знаю, но... — начал он, колебание отразилось на его лице, пока он подыскивал слова. — У родителей Пен в заднем кармане все юристы Новой Англии, и ты единственный человек, который остался бы беспристрастным.
Беспристрастной? Скажите это кому-нибудь, кто не знал, что его хорошо накачанный член слегка выступал вправо так же, как и его нос. Но, конечно, я могла бы быть справедливой.
— К тому же, ты кое-что знаешь о контрактах.
Мои губы плотно сжались от этого двусмысленного комментария. Ладно, уговорить его подписать соглашение о неразглашении, в котором оговаривалось, что он никогда и никому не смог бы рассказать, что мы с ним когда-либо были "он и я".
Клей на запечатываемом конверте ослабел, как будто он открывал и закрывал его десятки раз. Мои пальцы перебирали содержимое, цепляясь за стопку переплетенных распечаток, украшенных яркими флажками, что действовало как уловка для обмана. Я знала эту тактику, потому что сама ее использовала. Используйте яркие цвета, чтобы обезоружить и укрепить иллюзию того, что вы в безопасности и можете доверять содержанию документа, охотно подписывать и ни в чем не сомневаться.
Мой взгляд упал на фирменный бланк. Семейное право Гольдштейнов. Они были определением дорогих и безжалостных. Если бы они защищали кого-то, ты мог бы с таким же успехом развернуться и уйти из-под удара. Я откинулась на спинку стула, глядя на него поверх стопки бумаг, направляя на него свой пристальный взгляд.
— С таким же успехом ты можешь сесть.
Стул напротив моего стола прогнулся под весом Дуги. Ушедшая тишина поверх мощного стука моего сердца вернулась, когда мои глаза пробежались по страницам.
— Пен сказала, что видела тебя на этой неделе.
Я не подняла на него глаз, благодарная за то, что смогла скрыть комок в горле при упоминании прозвища его невесты.
— Я не знал, что ты ходишь к психотерапевту.
— Я ходила, — уклончиво ответила я, не особенно настроенная заново переживать свое увольнение или состояние моего предполагаемого психического здоровья. — Тебя устраивает, что она оставляет за собой собственность в Бикон-Хилл?
Дуги скорчил гримасу, его левая непослушная бровь приподнялась.
— Это ее дом. В нем живет арендатор.
— А недвижимость в Итоне? — спросила я.
— Что? — Дуги наклонился вперед; его обтянутые джинсовой тканью предплечья покоились на потертых коленях. — Это наше.
Мой рот опустился вниз. Я была уверена, что он думал, что это общее достояние, но жаргон в этом брачном соглашении предполагал иное.
— А там сказано, что это не так?
Юрист предположил, что, если они разведутся, Пенелопа сохранит его полностью, так что…
— Ты можешь попросить внести поправку, — посоветовала я. — Если это твое...
Боже, я даже не хотел этого говорить. Сказав это, я сделала это реальным.
— Твоя семейная собственность.
— Это общее достояние. У меня есть на это деньги.
Был сделан акцент на — активе, как бы напоминая мне, что, хотя четыре года назад ему было нечем похвастаться, теперь у него было что-то осязаемое, что-то, что имело для меня вес и значимость.
Я примирительно кивнула ему головой.
— Я уверена, что это была оплошность, Дуги.
Аккуратно положив стопку на стол, я достала шариковую ручку из небольшого подстаканника и придвинула к себе блокнот, лежавший на углу моего стола. Сняв колпачок с ручки, я перевела взгляд с брачного контракта на юридический блокнот, пока писала предлагаемые поправки.
— Честно говоря, меня все это не волнует, — признался Дуги. — Деньги или недвижимость — это никогда не имело для меня большого значения.
Его нога подпрыгивала на полу, вибрация пробегала по моему столу, вода в моем стакане танцевала синхронно.
— Я просто... — он замолчал.
— Ты хочешь убедиться, что не подписываешь что-то, что может негативно повлиять на вашего сына.
Я знала это. Я никогда и словом не обмолвилась с их малышом, который воплощал в себе черты обоих своих родителей, но предположила, что это было главной заботой Дуги.
— Вот именно, — пробормотал он, поворачиваясь на стуле так, чтобы закинуть руку на спинку кресла. — Брачный контракт — это безвкусица.
— Как и брак.
— Иисус, Мария, — сказал он запыхавшимся голосом.
Я подняла глаза на его лицо. Он был напряжен, как натянутая веревка. Его взгляд сосредоточился на окне позади меня.
— Оговорка по Фрейду, — поправила я. — Я полагаю, тебя не волнует супружеская поддержка в случае расторжения вашего брака?
Хотя я знала, что развод никогда не рассматривался им, потому что Дуги в них не верил. Его отец бросил его маму, когда ему было десять. Он серьезно относился к семье. Он не стал бы растить своего сына в неполной семье.
Дуги подтвердил мои чувства.
— Я не собираюсь разводиться.
— Значит, нет, тебя не волнуют алименты.
Он уставился на меня, вена на его лбу запульсировала от раздражения.
— Я сказал, никакого развода.
Ладно, для меня это не имело значения, даже если мысль о том, что он женился в эту субботу на той золотоволосой, богатой пони-трик, была невыносимой занозой в моем гребаном боку. Двигаемся дальше.
— У тебя есть 401 (k)?
— Отчасти.
Я покрутила ручку между пальцами, пытаясь понять смысл его новой двусмысленности.
— Что значит — отчасти?
Его поза на сиденье напряглась, жилы на шее пульсировали.
— Вроде того, — произнес он нараспев.
Я отложила ручку, бросив на него серьезный взгляд.
— Дуги, я не смогу тебе помочь, если ты не будешь откровенен со мной.
— В нем пять граммов, — его глаза сузились. — Как я и сказал. Вроде того.
Я провела языком по внутренней стороне щеки, прежде чем поджала губы.
— Пять тысяч долларов останутся твоими.
— Ну и дела, это здорово, — саркастически сказал он.
— Мне показалось, ты сказал, что деньги тебя не волнуют?
Стул, на котором он сидел, неожиданно отлетел назад, его ладони хлопнули по моему столу, когда его талия наклонила его вперед, выражение его лица исказилось в рычании.
— Мне наплевать на деньги. Меня волнует, что ее родители вывалили на меня это дерьмо за несколько дней до нашей свадьбы, и я сижу в офисе своей бывшей девушки, чтобы она могла пересмотреть брачный контракт, потому что я не могу пойти куда-либо еще.
Ах, вот в чем была суть его сомнений. Я моргнула, глядя на него, мою грудь сдавило, пока я старалась сохранять бесстрастное выражение лица.
Из-за отсутствия моей реакции Дуги выпрямился, потер глаза тыльной стороной мозолистых ладоней и шумно выдохнул.
— Извини, — его голос дрогнул.
— Все в порядке, — заверила я его, оставаясь неразговорчивой.
Я привыкла к этому — взрыву эмоций. Контракты любого рода делали людей замкнутыми и раздражительными. Однако была проблема с его выбором слов, которую я сочла проблематичной и которая требовала внесения поправок. Я снова обратила свое внимание на брачный контракт.