— Дети подражают любому поведению, которое мы им моделируем, — напомнил я.
В то время я был на грани того, чтобы сказать незнакомцу засунуть это себе в задницу самым диснеевским способом с рейтингом G, когда нервная, потная ладонь Ланы сжимала мою, но когда я понял, что с него не капал пот, как с меня, — и только одному из нас предстояло пойти домой, чтобы принять душ и переодеться в свежую одежду, — и его ребенок не был охвачен паникой, как мой, что ж, незнакомец и добродушная улыбка расслабленного ребенка были правы.
Этот момент будущий отец собирался усвоить. Шон сжал челюсти, его рот превратился в жесткую линию, когда надежда, казалось, покинула его.
— Что ты имеешь в виду?
Я прочистил горло, готовясь провести связь между советом и примером из реальной жизни.
— Когда я рос, моя мать боялась водить машину, — начал я, вспоминая это воспоминание. — После многих лет пребывания здесь она наконец получила права, и как только в ее руки попал этот тонкий кусок пластика, она больше никогда не садилась за руль. Бывало, садилась в машину и к тому времени, как добиралась до конца улицы, впадала в полномасштабную паническую атаку. Чистая, иррациональная истерия.
Я не смотрел на него, но мог сказать, что привлек его внимание.
— Каждый раз было одно и то же. Пока я сосредотачивался на том, чтобы успокоить ее, моя младшая сестра Диана обычно расплакивалась на заднем сиденье рядом со мной. Это ужасная вещь — быть свидетелем того, как твой родитель подвергался подобному принуждению без какого-либо рационального объяснения. Ну, моя мама перестала водить машину, и когда Дижане тоже пришло время получать права, она не смогла.
Правая нога Шона подпрыгнула, когда он вытер свои большие, липкие ладони о джинсы.
— Дижана переняла неадаптивные меры предосторожности нашей матери и ее страх. Насколько я знаю, она до сих пор не водит машину. Я хочу сказать, что дети всегда делают одно из двух — они наследуют страх своих родителей или используют его как топливо, чтобы обойти стереотип.
— Так ты хочешь сказать... — он замолчал, с трудом сглотнув.
Я периферическим зрением уловил, как напряглись костяшки его пальцев.
— Что я испорчу жизнь нашим детям, если буду все время беспокоиться о них?
— В значительной степени.
Он собирался создать чертову кучу беспокойства и неуверенности, если не взял бы себя в руки.
— Это не выключатель. Если бы я мог выключить это, я бы это сделал, — возразил он, разочарование отразилось на его лице. — Поверь мне. Я, блядь, ненавижу это. Половину времени я не могу функционировать.
Он взъерошил волосы, сжимая коренные зубы.
— На прошлой неделе я испортил целый заказ на кейтеринг. Я перепутал соль с сахаром. Это было за шестьсот долларов.
Он откинулся на спинку сиденья, сцепив руки на макушке.
— Я не знаю, как это остановить.
Не было простого решения, кроме как просто положиться на это.
— Ты принимаешь это и учишься верить, что у тебя будут замечательные дети. Облажаться неизбежно, но ты тоже должен нести за это ответственность.
Мускул на его челюсти дернулся, голова дернулась в кивке. Руки Шона расслабились, он убрал ладони с макушки и скрестил их на груди.
— Как зовут твоего ребенка?
— Лана.
— Какая она из себя?
— Предприимчива, разговорчива и имеет глубокую склонность к коллекционированию насекомых.
Он фыркнул, проводя рукой по лбу, чтобы вытереть выступившую там полоску пота. Я потянулся к циферблату термостата, и порыв холодного воздуха вырвался из вентиляционных отверстий и охладил мою кожу. Ему это было нужно. Я страдал молча.
— Кто коллекционирует жуков?
Я усмехнулся.
— Единственное, что коллекционирует ее мать — это дизайнерская обувь, а жуки — не мой конек.
— И что?..
— Ну и что?
— Ты сказал, что дети моделируют поведение.
Я кивнул.
— Они это делают, или они могут позволить себе роскошь стать теми, кем они хотят быть, когда мы даем им свободу исследовать, — я сочувственно улыбнулся ему. — У тебя есть выбор, как ты хочешь влиять на них. Ты можешь внушить им страх или подбодрить их.
Он выдохнул, уставившись усталыми глазами на свой эмоциональный костыль на коленях — свой телефон.
— Ладно, думаю, я понял, — он схватил свой телефон, проведя большим пальцем по твердым краям. — Я закину это на заднее сиденье, чтобы не чувствовать необходимости снова звонить Ракель.
Маленькие шажочки, молодец.
— Хорошая идея.
Шон повернулся на своем сиденье, вытягивая руку, пока неоспоримое жужжание не ударило нам обоим в уши. Это длилось недолго... И по какой-то необъяснимой причине в тот момент мой желудок сжался, на меня нахлынул поток неожиданного беспокойства, которое я приписал всем разговорам о...
— Хемингуэй? — он старался говорить небрежно, но я услышал нотку страха, который, как я подозревал, несмотря на все мои усилия, всегда будет присутствовать в нем.
Энергия изменилась мгновенно, температура упала, и это не имело никакого отношения к термостату. Он выпрямился в кресле, резко выдохнув.
— Я… я.. что случилось? Детка, притормози, я тебя не понимаю.
Резкий и непрерывный поток мучительных рыданий донесся с другого конца провода.
Особенность жены Шона заключалась в том, что, несмотря на то, что я почти не знал ее, у меня сложилось впечатление, что она не из тех, кто плакала из-за чего попало. Нет, в ее мягких карих глазах жило что-то такое, что создавало впечатление, что она повидала на своем веку всякое дерьмо и была не из тех, кто растворялся в луже слез по пустякам, беременна она или нет.
О чем бы она ни истерически рыдала, это было плохо.
Он подтвердил мою теорию, до боли сжав мою руку, как бы говоря мне развернуться, но я уже разворачивал машину в нескоординированном развороте.
— Я еду, хорошо? Я вернусь, просто подожди.… Где Мария? Дай мне поговорить с ней... — он сделал паузу. — Что значит, ее еще нет?
Шон вскипел, не в силах сдержать свое раздражение.
Мой позвоночник напрягся, коренные зубы сжались, когда мой разум разогнался до ста миль в час. Если Марии там не было, то где же она? С ней все было в порядке?
Шон прикрыл трубку телефона ладонью, его кожа посерела, глаза расширились от страха.
— Ракель упала с лестницы... — его голос дрожал.
Черт.
— Ее нога запуталась в нижней части пижамы… Я... Там кровь, она сказала, что там чертова кровь... — он задыхался, его тело тряслось от осознания серьезности ситуации.
Я знал, что он хотел сказать. Забудьте все, что я только что сказал. Ему не следовало уходить.
Но он знал, что должен был сказать.
Я бросил на него взгляд, мои губы превратились в озабоченную складку. Он тяжело сглотнул, его глаза заблестели. Шон прочистил горло, обретая решимость.
— Просто не двигайся, ладно? Я позвоню в 911, — сказал я, пытаясь сохранять спокойствие, хотя чувствовала совсем другое.
Он отчаянно закивал. Он взглянул на экран, нахмурился, прежде чем снова прижал его к уху.
— Хемингуэй, ты звонила Пенелопе?… Она звонит мне на второй линии… Нет? Ладно, Джордан звонит в 911.… Ты хочешь, чтобы я ответил и сказал ей, чтобы она шла к тебе? Нет... Ладно, все в порядке, детка. Я… я буду делать все, что ты захочешь. Всегда.
Я зажал телефон между плечом и ухом, бормоча о ситуации оператору 911. Я взглянул на Шона, который с каждой минутой становился все бледнее, его волосы прилипли ко лбу, а на нем выступили капельки пота. При виде него моя нога чуть сильнее надавила на акселератор, смена полосы движения стала похожа на что-то из более ранних фильмов "Форсаж".
— Они высылают скорую помощь.
Для нас быстрее отправиться в больницу Святой Анны и встретить их там. В Итоне не было больницы, поэтому они отвезли бы ее прямо в одну из больниц Фолл-Ривер.
Но где, черт возьми, была Мария?
Костяшки моих пальцев сжались на руле, беспокойство закипало в моем бурлящем животе. Мгновение спустя на заднем плане телефона завыли сирены. Он прижал руку ко рту, чтобы подавить то, что, как я знал, было гортанным и бессильным воем, и крепко зажмурил глаза.