Он пронзил ее взглядом, который мог бы лишить ее головы, пронзив воздух в ее направлении. От его убийственного тона у меня кровь застыла в жилах.
— Держись подальше от этого, Катрина.
— Ты придурок, ты знал это? — невозмутимо возразила она в ответ. — Мы все беспокоимся...
— И только один из нас женат на Ракель, и это я, — огрызнулся он в ответ. — Так что перестань пытаться защищать кого-то, кто этого не заслуживает. Мария может сделать это сама.
Он уставился на меня, его пальцы погрузились в дешевый и облупившийся винил вокруг тонких подлокотников кресла, в котором я сидел.
— Ну? Просвети меня, черт возьми.
Кто-то другой уже поковырялся в виниле, чтобы успокоить нервы. Я буду следующей. Я бы перешла к дешевой начинке. Я потянула ногтями за маленькую полоску, перекатывая ее. Я судорожно сглотнула, моя нервная система загудела, предупреждая о новой панической атаке, если я не осторожно разыгрывала свои карты.
Шон выглядел таким беспомощным, что на мгновение он снова напомнил мне то время, когда был ребенком. Я ненавидела подводить его тогда, и сейчас ничего не изменилось. Сжав веки, прежде чем, наконец, набраться смелости встретиться с ним взглядом, я сказала:
— Я должна была быть там. Я была в пути.
— Никакого гребаного дерьма. Так почему тебя там не было? — взмолился он срывающимся голосом. — В Сакс на Пятой авеню была какая-то распродажа? Что могло быть, блядь, намного важнее, чем быть со своей женой, когда ты обещала мне?
Он всегда был обо мне невысокого мнения, но я предположила, что это было в бренде с моим наброском персонажа.
— Я бы не поехал, Мария. Я доверял тебе.
Доверие. Как слово из пяти букв могло стать таким уродливым? Он доверял мне, а я потерпела неудачу. Джордан доверял мне, и...
Я покачала головой, уставившись на свои сжатые кулаки на коленях. От пристального взгляда Пенелопы у меня в голове образовалась дыра. Инстинктивно я знала, что она знала, где я была. Доказательством были ее покрасневшие глаза, которые она разыгрывала как беспокойство за свою лучшую подругу. Время от времени она забывала о печали, и ее гнев брал верх в виде резкой линии рта и дрожи тела, сотрясавшей ее тело.
Тишина. Она не произнесла ни слова, но ей и не нужно было. Я тоже услышала это слово на ее языке.
Шлюха.
Дуги приложил немало усилий, чтобы сесть рядом со своей женой, но как только он опустился в кресло, она встала и перешла к другому проходу.
— Где Джордан, Мария?
Мои ноздри раздулись, боль рикошетом пронзила меня при одном упоминании имени Джордана.
— Ты можешь перестать меня раздражать? — я вздернула подбородок в сторону Шона.
Он хотел драки, а я не дала ему ни одной.
— Мне следовало быть там раньше, прости.
— Пошла ты, — он оттолкнул мой стул назад, и тот врезался в стену.
Я почувствовала удар до костей.
— Ты ни о чем не сожалеешь, ты никогда не сожалеешь.
Комментарий был сродни пощечине, но я не стала спорить. Это была неправда. Было много вещей, о которых я сожалела. Эта ситуация была одной из них. К тому времени, как я добралась сюда, Ракель уже была в операционной.
Они запретили Шону входить в операционную, и все прошло так хорошо, как вы можете себе представить. По общему признанию, это был не первый раз, когда нам приходилось отрывать моего брата ростом шесть футов два дюйма от пола — история для другого раза, — но я молила Бога, чтобы это был последний.
Катрина издала звук, ее рот приоткрылся, как будто она снова собиралась заговорить от моего имени, но я успокоила ее, постучав своей ногой по ее ноге. Мне не нужно было, чтобы она попала под перекрестный огонь. Я заслужила его гнев.
— Я сказала, что собиралась быть там, но меня там не было.
Шон расхаживал передо мной, выражение его лица исказилось от боли, слезы снова наполнили его глаза. Время от времени он останавливался и скалил на меня зубы, его пальцы ни за что не хватались, как будто он отдал бы все, чтобы задушить меня сам, в то время как веревки в его горле натягивались, когда он боролся с необходимостью контролировать себя.
Я не могла этого сделать.
Я оперлась на подлокотники кресла, чтобы принять вертикальное положение. Шон наблюдал за мной прищуренными глазами, изучая меня, когда я подошла к нему. Насмешка на его лице исчезла, когда я обхватила руками его дрожащее тело, уткнувшись головой ему в подбородок.
— У тебя есть полное право злиться на меня. Мне так жаль, что я подвела тебя.
Сильные пальцы Шона схватили меня за плечи, и я приготовилась к тому, что меня оттолкнули бы. Его грудь вибрировала напротив меня, дыхание было диким и неконтролируемым. Но затем раздался стон, разбивший вдребезги то, что осталось от моего и без того разбитого сердца.
— Я не могу потерять ее, Мария. Я просто не могу, — он крепко прижал меня к себе, его лоб прижался к моей макушке, его горячие слезы капали на мой череп. — Это не твоя вина, это моя. Я не должен был оставлять ее.
Кости в моей спине заскрипели, но я не протестовала.
— Мне следовало остаться. О чем, черт возьми, я думал?
Моя рука описывала успокаивающие круги посередине его спины.
— С ней все будет в порядке, — заверила я шепотом. — Она сильная.
Он вздрогнул, пытаясь отдышаться. При звуке голоса, зовущего его, он оторвался от меня, прижимая тыльные стороны ладоней к глазам.
— Мистер Таварес? — стройная женщина с глубоко посаженными глазами и клинической улыбкой, одетая в медицинскую форму, ее черные волосы были заправлены под хирургическую шапочку, стояла в начале коридора. — Поздравляю с рождением ваших сына и дочери.
Ма издала крик облегчения, осеняя себя крестным знамением, прежде чем прижалась губами к крестику, прикрепленному к четкам, которыми она молилась.
— Спасибо, черт возьми, — сказала Катрина, выдыхая.
Она взяла телефон, лежавший у нее на коленях, без сомнения, отправляя сообщение Оливии, которая все еще заканчивала семестр в Нью-Гэмпшире.
— С ними все в порядке? — дрожащим голосом спросил Шон.
Хирург кивнул. Но эта улыбка… это вырвалось у него, когда он спросил, о чем мы все думаем.
— А Ракель?
Доктор выпрямилась, сцепив руки перед собой.
— Могу я поговорить с вами наедине?
— С ней ведь все будет в порядке, правда? — спросила Пенелопа с паникой в голосе, когда она, пошатываясь, поднялась на ноги — ее обычная грация отсутствовала.
Я знала этот звук. Сожаление. Сожаление за все ужасные вещи, которые она когда-либо говорила о своей лучшей подруге за ее спиной. Вещи, которые она никогда не смогла бы вернуть. Дуги подался вперед на своем сиденье, готовясь поймать ее, если понадобилось бы.
Доктор не ответил.
Шон кивнул, шмыгнув носом, его плечи поникли. Я поймала его за руку, когда он двинулся к доктору.
— Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?
Его рука крепче сжала мою, и я последовала за ним.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Понедельники, как налоги и смерть, были неумолимы. Они кончались слишком быстро, торопясь трахнуть тебя в задницу без ужина и кино, прелюдии или смазки.
Я сел в постели, глядя на первый рассвет, окутывающий голубое небо, на полосы розовых и оранжевых оттенков вдалеке, проглядывающие сквозь вьющиеся ветви деревьев под навесами.
Рассвет наступал всегда. Новый день, другая неизбежность.
Вчера я кое-что сделал. То, чего я никогда не делал за тридцать восемь лет. Я остался прямо здесь, с опущенными шторами на стеклах комнаты с хорошим остеклением, спал время от времени, игнорируя все остальное вокруг, кроме звонка Ланы на ночь. Тогда я разыграл спектакль. Подарил ей отмеченное наградами выступление, потому что Лана об этом не беспокоилась.
Ей не нужно было знать, что ее отцу причинила боль женщина, которая все это время только говорила ему, кто она такая. Люди были именно теми, за кого себя выдавали. Мы просто не хотели слушать, когда любовь ослепляла нас.