Судьбе как будто всего этого было мало, и она решила жестоко подшутить над несчастным Петриком. За Мадакалем, около 9° северной широты, навстречу экспедиции попался небольшой караван в составе трех дахабий. Необходимо задержать и осмотреть трюмы. Разумеется, рабы! Но чьи же это суда, чьи рабы? Абд-иль-Маджид не верит своим глазам и ушам, не понимает, совсем не понимает происходящего; его собственный хозяин надевает ему наручники за то, что он везет на продажу его же рабов! Смотрит свирепо, бранит последними словами, лишь мимоходом вполголоса: «Так надо, Маджид! После сочтемся, не будешь в обиде…» Шайтан его поймет!
«Нет худа без добра, — рассуждает консул. — Увидят, что я не пощадил своего собственного (конечно, бывшего!) агента, уличив его в перевозке рабов (конечно, его собственных рабов!)… Это неплохо для репутации консула…»
Между тем спустя всего лишь четыре дня доктор Браунуэлл умер от лихорадки… Можно было не трогать Маджида! Он плывет теперь под конвоем в Хартум со скованными руками… Вдруг у него не хватит ума, вдруг он затаил обиду и захочет отомстить за свой безвинный арест? А ему так легко это сделать…
Доктора Браунуэлла схоронили под 8° северной широты на крошечном островке среди бескрайней водной глади. Вся местность к северу от озера Но уже покрылась разлившимися водами. Экспедиция выступила слишком поздно, а дожди наступили несколько раньше обычного, и вот корабли оказались посреди необозримых водных просторов. Только самый опытный «раис», нильский судоводитель, мог распознать русло реки в этом сплошном море, где лишь местами как бы пунктиром показывались из воды невысокие береговые валы… Течение по основному руслу было необычно сильным — дожди оказались в этом году обильными как никогда, а попутный ветер с наступлением влажного сезона прекратился. Вниз по реке навстречу кораблям огромными растительными массами двигались плавучие острова. Уже и на веслах идти было невозможно— продвигались волоком, под заунывное пение тянущих канат чернокожих матросов.
Серое небо, серые воды, сырость и безжизненная тишина вокруг. Не так представляла себе путешествия по Африке юная миссис Петрик. Впрочем, ее романтическая натура принимала и такой вариант. Она даже находила своеобразное удовлетворение в том, что на долю экспедиции выпали такие суровые испытания, тем более что нести их тяжесть приходилось не тем, кто разместился в комфортабельной просторной каюте, а тем, кто по пояс в воде тянул на мокрых канатах глубоко осевшие под грузом суда. Но несправедливо говорить об Эллен Петрик, что она не была готова выносить трудности на своих собственных нежных плечах; напротив того, она жаждала подвига, и вскоре представился случай его совершить.
Добравшись до 7° северной широты, Петрик вынужден был признать, что дальше продвигаться невозможно. Непрочные канаты, намокнув, рвались; изнуренные матросы падали от усталости прямо в воду; ценой сверхчеловеческих усилий удавалось продвинуться самое большее на две мили в сутки. А до Гондокоро оставалось еще не менее ста двадцати миль. Петрик готов был вернуться. Но вместо этого 25 июля в его дневнике появилась следующая запись: «Невзирая на все эти труд-кости, моя жена стойко поддержала меня в моей решимости продолжать продвижение…» Ему следовало добавить: не будь ее, едва ли у меня и появилась бы эта решимость…
Одно из четырех судов, самое легкое на ходу, было нагружено наиболее важными припасами, получило самую прочную снасть и отборную команду; корабль повел самый распорядительный и опытный «раис». Ему поручалось во что бы то ни стало пройти в Гондокоро и там ожидать капитана Спика. Остальные суда с больными на борту отправлялись по течению обратно в Хартум. Основной же состав экспедиции во главе с Петриком и его женой должен был, сойдя с кораблей, продвигаться по суше. Собственно, называть это сушей было бы не совсем точно: до самого горизонта простиралась водная гладь, и лишь местами плоские травянистые высотки поднимались из воды на несколько футов. Для Петрика и его жены были оседланы лошади, коней получили также арабы из племени баккара, принадлежащие к свите, а солдатам-нубийцам и носильщикам предстояло идти пешком.
Брести с тяжелым грузом на плечах по воде и болоту без дороги, среди зарослей жесткой травы и острой осоки, поминутно рискуя провалиться в яму или в трясину, а то и угодить в пасть крокодилу, — не особенно веселое занятие. Уже несколько дней, с тех пор как началась перегрузка и сборы в дорогу, среди солдат-нубийцев происходило брожение. «Не пойдем по воде!», «Не понесем поклажу!», «Захватим суда и вернемся в Хартум!» — передавалось из уст в уста. Все эти разговоры были хорошо известны Джону Петрику, но он не особенно страшился захвата судов: с ним было достаточно сильное ядро преданной гвардии, получающей долю из его доходов, у которой не дрогнула бы рука расправиться со смутьянами. Но удастся ли заставить людей спуститься в воду? Стрелять? Поднимется бунт. К тому же — жена!.. Она, как все женщины, боится стрельбы…