Прошло несколько часов. Досадный эпизод представлялся теперь только в юмористическом свете — баньоро на втором челне просто пустились наутек, они вовсе не собирались призывать своих соплеменников к оружию… Но вот кончилась территория Буганды. На левом берегу стали попадаться копновидные хижины баньоро, убогие и ветхие по сравнению с аккуратными жилищами баганда. Солнце клонилось к закату. Пора было подумать о ночлеге.
Между тем впереди на реке показались два больших челна. Они плыли не спеша, хотя в них сидело по десятку гребцов, вооруженных длинными метательными копьями. Баньоро будто не замечали приближения трех лодок из Буганды, и лишь когда расстояние между двумя флотилиями сократилось до какой-нибудь полусотни ярдов, они вдруг с криками схватились за весла и принялись грести что было сил. При виде трусливого бегства противника гребцы баганда с возгласами торжества пустились вдогонку. Баньоро гребли очень быстро, их легкие узкие челны уходили все дальше и дальше… Потом они вдруг замедляли ход, подпускали преследователей совсем близко, кричали какие-то обидные фразы и возобновляли бегство. Разгоряченные погоней, баганда забыли обо всем на свете. Напрасно Спик, почуявший неладное, пытался заставить их прекратить преследование. Быстро мелькали кусты темнеющих берегов. Солнечный диск уже коснулся горизонта…
За поворотом реки челны беглецов вдруг исчезли, как будто канули в воду… Баганда в растерянности опустили весла. Три лодки скучились совсем близко от левого берега, поросшего густым кустарником. Выше кустов, на травянистом холме, теснились хижины большой деревни. У хижин в хмуром молчании стояли баньоро, опираясь на длинные копья… А из кустов уже раздавался воинственный клич: «Бей собак баганда!» «Смерть грабителям!»
Предотвратить столкновение было теперь невозможно. Спик скомандовал сиди «огонь!» В быстро сгущающейся тьме весь берег сливался в сплошную враждебную серую стену, и трудно было различить, где скрываются нападающие и откуда летят копья. Вдруг из кустов выскочил высокий баньоро, подбежал к воде и взмахнул копьем, целясь в лодку Спика…
— Бвана! Бвана! — крикнул Лугой, но Спик не видел опасности.
Баньоро изо всей силы метнул копье.
— Бвана!
Лугой метнулся к англичанину, прильнул к нему своим худеньким трепетным телом… Прильнул, но тотчас обмяк и стал сползать вниз, к ногам своего покровителя…
Только теперь Спик понял, что произошло. В груди мальчика, свисая длинным колеблющимся древком торчало копье. Вонзившись наконечником выше первого ребра, оно как рычагом приподнимало худую ключицу. Из раны струйкой бежала кровь.
Спик вырвал копье и бросил его за борт.
— Лугой, мальчик!.. Зачем же ты так!..
Лугой как будто ожил: испуг прошел, и в теле появилась упругость. Схватив сильную руку Спика обеими руками, он зашептал страстно и настойчиво:
— Бвана, бвана, уедем отсюда! Уедем отсюда! Уедем отсюда…
Наутро, снова в Урондогани, Спик еще раз осмотрел рану Лугоя, наложил свежую повязку… Брать мальчика с собой было теперь невозможно. Спик оставил его на попечение жен местного мкунгу.
— Мы расстаемся ненадолго, сынок. Ты скоро поправишься, и я пришлю за тобой, — сказал Спик, не веря своим словам.
Лугой дышал прерывисто и тяжко, а темно-карие глазенки светились любовью и преданностью. Спик осторожно высвободил руку из слабеньких жарких ладоней. Кивая и пятясь, вышел из хижины. Пошел, ничего не видя перед собой…
Вот новая жертва. А ради чего? Белый человек пришел в страну этого мальчугана, чтобы разведать пути для британских купцов. Они наживут здесь тысячи и тысячи фунтов стерлингов, нужные для укрепления могущества Англии, величайшей промышленной державы; она установит в мире свое безраздельное, никем не оспариваемое господство и тогда, по достижению этой цели, без помех понесет всем народам блага прогресса и цивилизации… А если не понесет?
Ничего этого он не знал, чернокожий мальчонка. Он просто отдал не раздумывая свою жизнь — маленькую, незаметную, но единственную у него и ничем не возместимую — ради другого человека, чью жизнь он считал дороже, и ради его дела, которое он, не понимая, считал всего важнее… Что же это за дело? Чье оно? «Манчестерских фабрикантов», — говорил дед того малыша, которого напоминал Лугой…