— Наконец-то мы одни, — сипло шепчет.
Дан набрасывается на мои губы, нетерпеливо толкается языком в рот, касаясь меня сразу везде: небо, язык, зубы. Его так много, что я начинаю думать, будто Ольховский пытается меня сожрать.
Он перехватывает мои запястья одной своей лапищей и поднимает их над головой. Другая его ладонь скользит по моему телу, сжимает грудь через ткань топа. Я выгибаюсь навстречу. Соски твердеют моментально. Святая Луна, почему ласки этого грубого мужлана так приятны?
— Сдавайся, Мира. Хватит играть в недотрогу. Я хочу тебя и в тебя прямо сейчас. Тебе тоже будет хорошо.
Дан синоним слова «порок». Чертов искуситель. Он будто издевается надо мной, произнося все эти пошлости, от которых у меня краснеют даже кончики ушей. И хуже всего то, что тело живет отдельно от моей головы и сдается, отзывается, счастливо откликается на каждую пошлую фразочку и каждый горячий выдох, обжигающий кожу.
— Нет, не будет, — отвечаю ему в губы, успевая между жалящими поцелуями. — А если сюда кто-то войдет? — отвлекаю его. Знаю, что это бред. Оборотни не славятся стеснением, но я ведь не волчица.
— Это будет последнее, что он увидит, — рявкает Дан недовольно. — Ты моя Мира, и только моя. Я один буду смотреть на тебя голую, только я буду трахать тебя и ты будешь только со мной.
Мои колени дрожат от таких громких признаний. Не знаю, что там подмешали Богдану. но все это точно не должно действовать таким образом. У него должно было вспыхнуть желание, а не развязаться язык.
Где-то внутри меня восторженно хлопает в ладоши подросток-Мира, мечтавшая услышать эти слова, но повзрослевшую меня вся ситуация напрягает еще сильнее. Я настолько теряюсь от всех громких слов, что пропускаю момент, когда Дан начинает целовать шею, перемежая нежные касания с грубыми укусами.
— Хочу тебя, Мира. Хочу поставить свою метку вот прямо тут, — прикусывает кожу несильно, но ощутимо.
— Нет! — толкаю его руками. — На меня это не действует.
— Ты все равно принадлежишь нашему миру, — усмехается. От горячего воздуха по коже расходятся мурашки. — А значит, я могу. Все равно перед глазами одна ты, твое красивое лицо, пухлые губки, которые мне нравится целовать, прямой нос, дерзкий взгляд. Бля, у меня член колом стоит от твоих колючих взглядов, сейчас так вообще. — Богдан сжимает зубами мочку моего уха, ведет носом по волосам, вбирая в легкие запах и дурея. Из его горла рвется звериный рык, я извиваюсь, надеясь не допустить непоправимого. — Не дрожи, Мир-р-ра, не обижу, — агония Дана все сильнее, но хуже всего то, что меня тоже цепляют ее отголоски.
Невозможно противостоять, когда тебя так сильно желают. Я бессильна против хищника в принципе, а против зверя, решившего, что я его добыча — тем более.
Дан одной рукой тянет корсет, намереваясь его разорвать. Когда края впиваются в кожу и трещит ткань, я испуганно взвизгиваю.
— Нет, Дан, прошу, остановись. Я не хочу здесь, не могу, — вырываюсь. Ольховский прижимается ко мне всем своим телом, вдавливая в жесткие прутья решетки. — Дан, не здесь и не сейчас, пожалуйста. Я девственница, — выпаливаю быстрее, чем успеваю подумать.
Богдан не должен узнать, что я вру. Мне сейчас больно и страшно. Никогда не было такой дикой страсти, чтобы хотелось рвать одежду или целоваться до саднящих губ. С Ольховским я сама с ума схожу и боюсь саму себя. Сердце колотится как оголтелое, меня трясет от предвкушения и страха.
Дан, отстранившись, смотрит мне в глаза. Прислушивается к ощущениям, тянет носом воздух, вбирая мои эмоции и разделяя их на составляющие. Кивнув, очень ласково, насколько позволяет его «раздраконенность» ведет пальцами по моей щеке, очерчивает большим пальцем губы, оттягивая нижнюю.
На короткий миг я успеваю поверить в то, что Богдан оставит меня в покое. С губ слетает нервный выдох, а тело расслабляется. Ольховский усмехается и медленно, будто издевается, приближает свое лицо к моему.
Он не остановится. Не сейчас, когда на него действуют препараты. Может, будь он в трезвом уме, ему бы хватило силы воли, чтобы отпустить меня, но пока…
Зажмуриваюсь так сильно, что болят глаза.
Входная дверь распахивается резко. Мы с Даном одновременно переводим взгляд. На пороге стоит Макар, в его руках какой-то необычный пистолет. Он без лишних предисловий нажимает на спусковой крючок. Я взвизгиваю от ужаса.
— Ну сука! — рычит Дан, отступая от меня. Со звоном что-то падает на пол. Ампула? Я сползаю вниз по решетке. Руки затекли, и я не могу ни за что схватиться, чтобы удержаться на ногах. — Тебе конец.