Волк спрыгивает на пол рядом со мной. На несколько секунд наши взгляды встречаются, и я готова поклясться, что видела, как Дан закатил глаза. Наверняка, если бы мог говорить, ляпнул бы что-то в духе «С тобой проблем не оберешься».
«О, да. А еще что надо надавать тебе по аппетитной заднице, чтобы ты прекратила от меня убегать», — звучит в голове голос Богдана.
Я поворачиваюсь к нему слишком резко, будто это и правда он сказал, а не мое больное воображение. Мы снова долго смотрим друг на друга. Я пытаюсь понять, умеют ли волки разговаривать, а Дан…
«Бля-я-я-я-ядь».
— Чего? — я дергаюсь, но волк придавливает меня лапой, укладывая ее на грудь. Смотрю на него во все глаза. Вряд ли я представляю, как Ольховский матерится. Это совсем больная фантазия. Или это еще одна альфа-способность, о которой я не имела ни малейшего понятия. — Какого хрена ты делаешь в моей голове?
Глава 12
Закрываю входную дверь на замок и приваливаюсь спиной. Тишина квартиры блаженна. Я прикрываю глаза и просто застываю так на несколько вздохов. Последние сутки вымотали меня сильнее обычного.
Снимаю обувь и, не раздеваясь, иду в спальню и падаю на кровать. Хочется забыть все, что произошло: и поцелуи, и сыворотку, и ночь со зверем и, блин, его прогулку в моих мыслях. Наверное, все-таки не стоило устраиваться на работу к Богдану, это было фатальной ошибкой.
Ну вернулась бы я к отцу, пожила бы месяц в резервации. Он бы первым взвыл и отправил меня обратно в город, а я бы подыскала что-то, что мне подойдет, и мы снова жили бы своими жизнями. Нет же, я согласилась пройти собеседование у Ольховского и теперь места себе не нахожу.
Накрываю голову руками. Кажется, Богдан до сих пор в моей голове, и я понятия не имею, как от него закрыться. Мне не нравится, это слишком. Мы не друзья, не близкие люди — Дан вообще меня ненавидит! На дух не переносит, так еще и в голову влез.
Он каждый день скрипел зубами, стоило мне появится на пороге его офиса. Рычал, ругался и поторапливал меня, тыкал носом в каждую ошибку и требовал беспрекословного исполнения его прихотей. Он меня терпеть не может с самого детства, ровно с того момента, как все поняли, что во мне нет ничего от волка, Богдан Ольховский превратил меня в пустое место.
Это неудивительно, он — альфа, в его мире все решается силой, а слабость — порок, с которым не выживают. Я же… хилая соплячка в сравнении с ним, да что там с ним, даже с любой девушкой из стаи. Волчицы сильные, ловкие и прямые, как рельса, потому что знают, какой силой владеют. А я всего лишь человек.
Ладно. Минутка самоуничижения закончена. Богдан хотел меня запугать, в очередной раз показав, что я для него ничего не значу? У него получилось. Я не питала иллюзий — я вообще испытывала к нему исключительно неприязнь, но после всех его поцелуев не могу думать ни о чем другом. Даже одного случайного порыва хватает, чтобы губы запекло, как вчера от настойчивых ласк и чтобы по телу разлилось предвкушение.
Меня бросает в жар, я переворачиваюсь на спину и дышу. Воздуха становится слишком мало. Тело огнем горит, кожу жжет, как будто меня отходили крапивой. Может, у меня внезапная аллергия на собак открылась? Ну или на волков, черт его знает, как правильно. Сажусь в кровати и впопыхах избавляюсь от одежды. Черт! Почему так печет-то?
Осматриваю себя. Засосы, укусы на груди, как будто я переспала с каким-то зверем. Святая Луна, если у него так крышу сорвало на мне, то что он делает с любимыми женщинами! Это же… неделю нужно прятаться, чтобы избавиться от синяков. На теле нет ничего, кроме напоминаний о дикой похоти, но мне очень жарко.
Поднявшись, открываю окно и просто дышу, спрятавшись за плотной темной шторой. Меня немного попускает, но ощущения все равно странные. Тело будто хорошо натерли мочалкой, и теперь кожа горит, а внутри жжет огнем, словно я залпом выпила стакан водки. Низ живота тянет, белье намокает.
О, нет. Нет, нет, нет! Ни за что!
Я не хочу Богдана Ольховского! И я не буду о нем фантазировать! Это животное только и сделало, что чуть не воспользовалось моей слабостью, а потом решило поиграть в хищника и добычу. Еще и влез в мой мозг, перекроить его решил, что ли? Или хотел наговорить всякой чуши, чтобы я написала заявление?