— Мира, у тебя все в порядке?
Это Миллер для приличия стучит в косяк, а я позорно всхлипываю и развожу руками. Ну потому что что тут расскажешь? Я совершенно очевидно не в порядке. Мне опять всю ночь снился Ольховский, точнее, наш с ним секс. Я просыпалась каждые полтора часа, думала, сидит ли он под моим окном или уже ушел по своим волчьим делам. И да, я старалась не задаваться вопросом, почему вообще он притащился ко мне и снова влез в голову.
«Я тоже тебя хочу». Поздравляю, блин! Я не хочу. Не хочу, чтобы эти фантазии затмевали реальность и зудели в моей голове. Не хочу думать об этом вообще. Не хочу видеть и слышать Ольховского. Его слишком много. Это явный перебор. И пока я радовалась, что отделалась от него хотя бы днем, он стал доставать меня ночью.
— Хэй, ты чего? — Олег в два широких шага оказывается рядом со мной. Его руки обнимают мои плечи, и вот я уже прижата к широкой груди. Мое терпение сдает окончательно, и я просто плачу, мну и пачкаю тушью рубашку. — Мира, ну-ну, что случилось? — он гладит мои волосы и плечи, а я только жмусь сильнее, продолжая всхлипывать. Стираю слезы руками, но их так много, что часть остается на рубашке Миллера.
— Прости, я… не знаю, чт-то со мной. Это все дурацкая кофемашина. Я все в кофе.
— Наверное, это вкусно. Для кофемана.
— Что? — хмурюсь. Миллер иногда несет такую ерунду, что я не сразу соображаю. У него будто мозг работает на других частотах. Ну или он просто странный.
— Ну знаешь, некоторые обмазываются сливками, а ты кофе.
— Фу! Это отвратительно! — пищу, но не могу сдержать смешок. Почему, пока я реву, он думает только об одном — как бы свести все к постели. Я заметила, что у Олега такая тактика в общении с противоположным полом. Шутки на тему секса, двусмысленные предложения — это все он. Наверное, с ним интересно флиртовать, это тебе не «пришли фотку, как ласкаешь себя» или «в душ и без меня».
— Зато ты улыбнулась. Значит, план сработал, — он щелкает меня по носу. — Давай-ка приведем тебя в порядок, — Олег разворачивает нас в сторону выхода из небольшой подсобки, в которой стоит кофемашина.
— У тебя есть новая блузка для меня? — вытираю нос мокрой ладонью и цепляю по пути салфетки. — И тут нужно навести порядок… — останавливаюсь, но Миллер не дает тормозить и тянет меня вперед, все еще придерживая плечи.
— Я вызову уборщицу. И нет, у меня нет блузки, но в шкафу есть чистая рубашка, а еще у меня с собой пиджак.
— Я, кажется, сломала кофемашину. Только не говори, что вычтешь из моей зарплаты ее стоимость. Я, кажется, столько не получаю.
Олег смеется так громко и заразительно, что я тоже улыбаюсь. Надо же. Пока я всерьез переживаю, он просто ржет. Хочется пнуть его или хотя бы ткнуть локтем в бок, чтобы не веселился столь сильно, но меня останавливает тот факт, что он мой босс и что я должна ему баснословно много денег за кофемашину.
— Не вычту, если согласишься со мной поужинать.
— Это шантаж!
— Это выбор, — отвечает невозмутимо и открывает передо мной дверь своего кабинета, пропуская вперед. — Так, рубашка или пиджак?
Мы наконец оказываемся на расстоянии. Олег подходит к шкафу и достает оттуда вешалку. Идеально белая, отглаженная рубашка. Я позавчера привезла ее из химчистки.
— Ой, на тебе тоже… пятна, — показываю в область груди. Миллер, оттянув ткань, смотрит на рубашку и поджимает губы. — Прости.
— Тогда точно придется выбрать быстрее, потому что второе достанется мне. Так что? — он кивает на спинку кресла, где висит пиджак.
Зависаю ненадолго. Рубашка совершенно точно будет огромной, придется закатать рукава и заправить край в юбку. Пиджак… это оптимально, оверсайз в моде, вот только все без труда сложат два и два, когда увидят, что он совпадает с цветом и фактурой брюк Миллера. И потом мы станем главной темой для обсуждения. Олегу, наверное, не привыкать, ему уж точно приписывают романы со всеми, на кого он чуть дольше посмотрит, а мне… Ну нет, я к такому морально не готова. У меня тут Ольховский под окнами ошивается, не хватало еще слухи о служебном романе с Олегом заиметь.
— Рубашка. И спасибо, — выдавливаю из себя улыбку. Получается, конечно, так себе.
— Переодеться можно там, — кивает на дверцу. — Обещаю не заходить и не подслушивать.
Я замираю перед дверью. Не подслушивать. Святая Луна, я и забыла, что передо мной оборотень. Просто он настолько отличается от Ольховского, что я почти уверилась в том, что Миллер — человек.