Я вздрагиваю каждый раз. Оба ругаются. Богдан что-то говорит, Олег отвечает, но я не могу разобрать слова. Войти или нет? Остаться за дверью, пока два хищника разбираются?
И да, мне там не место. У меня даже капли волчьих способностей нет, чтобы остановить этих разъяренных психов. С другой же стороны, Ольховский взбесился из-за того, что услышал наш разговор и увидел меня в одежде Миллера.
Что делать-то? И как не попасть под раздачу?
Когда, судя по звуку, ломается стол, я все-таки врываюсь в кабинет.
— Я тебя убью, — рявкает Богдан и, размахнувшись, бьет кулаком в лицо Миллеру.
В жилах стынет кровь. Я взвизгиваю от страха. Желание развернуться и уйти растет в геометрической прогрессии.
Олег лежит в обломках стола. Он уже даже без пиджака и ни капли не сопротивляется.
— Мы оба знаем, что не сможешь, — хмыкает Миллер, не чувствуя себя побежденным.
— Похер. Покалечить тебя это не помешает, — он замахивается еще раз, вместо пальцев — звериные когти.
И я понятия не имею, чем руководствуюсь, в этот момент…
Бросаюсь к Богдану. Меня всегда учили, что нужно выбирать меньшее из зол. А еще говорили, что нужно не бояться, когда принимаешь решение.
— Нет! — Хватаю его руку-лапу. Ольховский оборачивается. Взгляд — звериный, полный ярости. Вздрагиваю от неожиданности. Кажется, еще немного, и он обратит весь гнев на меня. — Оставь его в покое, Богдан! Я поеду с тобой, только отпусти.
Сердце колотится на разрыв. Я дышу тяжело, грудь без конца вздымается и опадает. Слишком резко, неровно. В воздухе пахнет кровью. Я вся — сплошной стресс. Мне страшно, до одури страшно, потому что я никогда не встревала в разборки хищников. Обычно я делала ноги, как только появлялся малейший намек на опасность. У меня нет сил, я обычный человек, и мне ни за что не победить зверя.
Но я осмеливаюсь возразить альфе.
— Мирослава, уйди, — тихо, но строго говорит Миллер. — Мы сами разберемся.
— Я впервые с ним согласен, Мира. Выйди, — рычит Ольховский.
— Вы поубиваете друг друга к чертовой матери! — размахиваю руками. — Дан, остановись! Ты слышишь меня? — толкаю в плечо, но все бесполезно. Он не двигается с места. Правда, больше не бьет Олега. — Не трогай его! — мой голос ломается. В глазах стоят слезы.
Миллер прикрывает веки и улыбается. Тоже придурок. Нашел с кем состязаться. Богдан в гневе опасен, как и любой альфа. Но судя по скорости, с которой затягиваются раны на Олеге, я, кажется, чего-то о нем не знаю.
Ольховский кивает. Встает и вместе со мной отходит в сторону. Он все еще бешеный. Дышит рвано, из горла вырываются хрипы, не человеческие — волчьи. Мне уже не страшно, во мне плещется только отчаяние, но и оно быстро сменяется опустошением. Мы смотрим глаза в глаза, напряжение предельное.
— Забирай свои вещи, и едем, — с трудом выговаривает Богдан. Он до сих пор не спрятал свои клыки. Мои ноги деревенеют и будто прирастают к полу. Я не могу пошевелиться, мне не хватает сил даже дышать. — Иди, — кивает в сторону двери, — я за тобой.
Глава 20
До моей квартиры мы добираемся в гнетущем молчании. Богдан пыхтит от злости, иногда сжимает руль до скрипа. Я же предпочитаю оставаться незаметной, хотя по взглядам, которые Дан время от времени на меня бросает, становится жарко.
Выхожу из машины, как только мы останавливаемся. Иду к подъезду. У меня непримечательная девятиэтажка, в которой я снимаю студию, а еще не так много вещей, чтобы долго собираться.
Меня немного потряхивает от волнения. Я не была в резервации уже очень и очень долго. Неправильную волчицу никогда не тянуло домой. Тяжело чувствовать себя белой вороной. В городе, смешавшись с разномастной толпой, легко затеряться. В стае же на тебя неизбежно будут обращать внимание.
Когда Богдан открывает передо мной дверь подъезда, резко оборачиваюсь. Он так близко, что приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть в волчьи глаза.
— Ты не пойдешь со мной в мою квартиру, — чеканю зло.
Я все еще в шоке от его поступка. Агрессия — то, от чего я бегу всю жизнь. Здесь ее было слишком много, и я не знаю, как теперь реагировать на Богдана. Он до сих пор сам не свой, какой-то взбешенный и взъерошенный, будто не спокойный и уверенный в себе и своей силе альфа, а зверь, вернувшийся из неконтролируемого оборота.