Снимаю с вешалки в прихожей толстовку и надеваю поверх футболки. Мне нужно больше брони, чтобы пережить унижение.
— Я готова, можем ехать.
Глава 23
Всю дорогу едем в напряжении. Когда Богдан выходит на заправке, я дышу полной грудью. Но потом он возвращается с моим любимым ореховым латте и сэндвичем, и меня снова размазывает.
Я не понимаю его.
Мы не обсуждаем произошедшее, пару раз перебрасываемся ничего не значащими фразами, но больше молчим. Я вязну в обиде, как в густом болоте. Дан до скрипа сжимает руль.
Дорога кажется невыносимо долгой. В какой-то момент я проваливаюсь в беспокойный сон. Мне снится, что в Ольховского кто-то стреляет, и он истекает кровью прямо на моих руках. А еще мне снится мама, которая предостерегает меня от неправильных решений. Я просыпаюсь в скверном настроении. Подтянув колени к груди, обхватываю их руками и смотрю в окно.
На улице уже смеркается, поэтому разглядеть ничего не получается. Меня, если честно, еще не отпустили сны. Мама в последний раз снилась мне лет пять назад. Потом перестала, и я думала, что это нормально, что так и должно быть. Переросла, наконец забыла о трагедии. А тут снова ее образ перед глазами до того реалистичный, что мурашки под кожей. Хотя я вру. Потряхивает и мурашит меня не от этого. А от Ольховского, который попрощался с жизнью, оказавшись в моих руках.
Немного подташнивает от ярких картинок перед глазами.
Повернув голову, пытаюсь сосредоточиться на Богдане. Он живой, полный сил, уверенный и немного взбешенный. Но при этом пышет здоровьем! А сны… мало ли, что там мой обиженный мозг нарисовал. Я ведь когда-то хотела, чтобы Ольховский оставил меня в покое. Видимо, старые воспоминания дали о себе знать, воплотившись самым неожиданным образом.
— Ты в порядке? — Дан тянется ко мне одной рукой, но я отталкиваю ее, не позволяя к себе притронуться. — Ты проснулась в скверном настроении.
— Не твое дело, — ворчу обиженно и отворачиваюсь. — И хватит лезть мне в голову! Я же в твою не лезу.
— Ты можешь, — лениво пожимает плечами. — И я не делаю это специально, твои эмоции ощущаются так же, как мои, и поначалу их тяжело отделять.
— Поначалу? Хочешь сказать, ты давно сидишь в моей голове?
— Мира, прекрати, — предостерегает. — Я знаю, что ты пытаешься сделать. У тебя не получится.
Ну да, я хотела обвинить его во всем, а теперь не могу и слова возразить. Почему вообще это происходит между нами? Не мог ведь Богдан влюбиться после парочки совсем не невинных поцелуев? Это в принципе возможно в оборотнических настройках? Я никогда особо не интересовалась этим. Казалось, оборотными движут исключительно инстинкты — захотел, взял, присвоил. Только физика, и никакой химии. Но поведение Ольховского не соответствует привычному паттерну. Он поддается своей природе, а после сдерживается.
Тру шею. Если бы не благоразумие Дана, я бы уже щеголяла с меткой принадлежности и обливалась слезами из-за неизбежности участи.
— Ты ведешь себя странно. Я не понимаю, как на тебя реагировать, — поджимаю губы, поздно сообразив, что ляпнула лишнего.
Богдан усмехается. Его пальцы переплетаются с моими. Он подносит мою руку к своим губам и оставляет поцелуй на тыльной стороне ладони. Я зачарованно наблюдаю за его уверенными движениями. Вздрагиваю от тепла губ. Расплываюсь желешкой, кажется, даже мозги текут.
— Вот как сейчас, — произносит вкрадчиво. — И как было в твоей квартире.
Слова моментально отбрасывают меня в момент, где я осталась отвергнутой и в прямом смысле слова брошенной. Выдернув руку, демонстративно вытираю ее о лосины.
— Не смей так делать, ясно! Ты меня больше не трогаешь.
— Ага, — на самом деле не соглашается с моими словами.
— Когда мы приедем?
— Уже скоро, минут сорок осталось.
Все это время мы проводим в молчании. Я больше не решаюсь спрашивать ни о чем, Ольховский тоже не спешит делиться мыслями. Наверное, это к лучшему. Нам с Богданом не по пути. То, что происходит, это просто незакрытый гештальт, несмотря на все его слова о желании поставить метку. Оборотни — собственники. А еще сумасшедшие психи, часто идущие на поводу своих желаний.
На улице уже темно, время близится к десяти вечера, когда мы наконец подъезжаем к резервации. Точнее, пока мы только возле небольшого поста. Здесь всегда кто-то дежурит. В этот раз — молодой мужчина.
Он подходит к машине, здоровается с Ольховским и стреляет в меня взглядом. Его глаза на мгновение округляются, но зверь быстро берет себя в руки. Я смотрю на него с недоверием.