Не дав мне осознать смысл слов и опомниться, толкается членом сразу на всю длину. Я всхлипываю от удовольствия, рассыпавшегося по телу тысячей мурашек. Пытаюсь зацепиться пальцами за гладкую поверхность.
— Бля, Мира, как же в тебе охуительно.
Мысли плавятся как воск от огня. Тело становится податливым. Низ живота наливается истомой. Внутри что-то скручивается, пружина натягивается. Меня будто одновременно толкают в клетку и вытаскивают из нее на свободу. Сердце шумит в ушах.
Я больше не сдерживаю стоны. Толчки Дана хаотичные. Пижамная майка сползает на талию, и грудь накрывают горячие руки. Он сжимает полушария, давит пальцами на соски, после выкручивает их, так что я снова подаюсь ему навстречу, раскрываясь сильнее.
Это безумие какое-то. Я не знала, что можно быть такими дикими и с каждым новым толчком хотеть друг друга только сильнее. Богдан целует мои плечи.
Поворачиваю голову. Наши губы встречаются. Мы жалим друг друга прикосновениями. Каждое движение отпечатывается под ребрами. Эмоции смешиваются, я не могу отличить свои ощущения от чувств Дана. Меня оглушает его желание.
— Сволочь! — ругаюсь, подставляя бедра под резкие толчки. Он входит в меня со шлепками, от которых звенит в ушах. Ольховский переплетает наши пальцы, вкладывая всю нежность, на какую способен в этот момент. Сердце щемит. Я кусаю губы и утыкаюсь лбом в стену. — Ненавижу тебя! — вру от отчаяния. Я хочу Дана сильнее, чем хотела что-либо в этой жизни.
— Твое тело убеждает меня в обратном, — кусает лопатку.
— Ох, черт… — шиплю от нарастающего удовольствия. Дан опускает одну руку на клитор и уверенно выводит на нем круги. — М-м-м…
Колени подгибаются, бедра так и норовят сойтись. Реакции тела идут вразрез со словами. Голова сопротивляется, но все остальное радостно принимает Ольховского. Его звериная сущность не пугает. Его напор толкает к наслаждению. Я больше не понимаю, что хорошо, а что плохо и как должна себя вести. Проваливаюсь в бесконечный момент, который мы делим на двоих.
Мысли перестают донимать, в голове — штиль. Я полностью отдаюсь процессу. Двигаюсь навстречу Дану. Он вбивается в меня с рыком, грубо выплескивая всю злость. Руки сжимают почти до боли. Губы жадно терзают кожу. Выкрикиваю его имя, забывшись в сладко-пошлой агонии. Сердце колотится на разрыв. Наши дыхания смешиваются, в коридоре пахнет похотью и сексом. Кожа покрывается испариной.
— Моя девочка. Самая сладкая девочка, — Ольховский впивается губами в шею. Вырисовывает на ней узоры языком.
Тело лихорадит. Я перестаю что-либо понимать, вся превращаюсь в оголенный провод, по которому вот-вот пустят ток, и все замкнет. Слова Богдана и эмоциональный предел доводят меня до сумасшествия. Все запредельно, к каждому ощущению добавляется приставка «слишком». Слишком остро, слишком горячо, слишком безумно, слишком… хо-ро-шо.
Больше не могу этому сопротивляться. Закрываю глаза и позволяю Богдану вколачиваться в меня так, как это нам обоим нужно.
Низ живота сводит, я сжимаю Дана внутри сильнее. По телу проносятся спазмы. Под глазами вспыхивают искры. Я будто вылетаю из тела, превращаясь в невесомое нечто, а после рывком возвращаюсь обратно, становясь в разы чувствительнее. Яркий оргазм окончательно расслабляет. Упираюсь грудью в стену и тяжело дышу.
— Ты бессовестная скотина, Ольховский, — шепчу между попытками отдышаться, пока Дан догоняет меня парой размашистых толчков.
— Главное, что тебе все понравилось, — произносит с усмешкой. — Сейчас будет немного больно, — произносит сбивчиво и, сжав волосы на затылке сильнее, нежно ведет языком по шее. Тихо мычу, наслаждаясь прикосновением, и только начинаю расслабляться, как Богдан вгрызается острыми клыками мне в шею.
Глава 28
Половица скрипит, когда я захожу в дом. Внутри тишина, я слышу, как сопит Мира на втором этаже. Мы не смогли просуществовать мирно и десяти минут. Она кричала, что я последняя сволочь, раз присвоил, не поинтересовавшись ее мнением. Мои попытки убедить ее в истинности оказались тщетными, и она просто выгнала меня из моего же дома, попросив оставить ее в одиночестве на какое-то время, чтобы смириться с новой реальностью.
Я бродил по округе два часа, обернувшись зверем, но душу ежесекундно тянуло сюда. В человеческой природе расстояние во время ссоры воспринимается легче. Моя волчья половина требовала немедленно вернутся и, скрутившись калачиком у ног истинной, продолжать оставаться рядом, пока Мирославе не станет легче. В идеале — забрать ее боль. Это способность истинных пар облегчать участь своей второй половины — сосредоточившись на чувствах, можно испытать их часть, разделив печаль надвое.