Глава 30
— Вау, на тебя это непохоже, — продолжаю подшучивать, когда мы устраиваемся за столом. — Чтобы сам Ольховский снизошел до разговоров со мной… и вправду нужно было стать твоей истинной.
Дан вопросительно выгибает бровь, а я, не найдясь с очередной колкостью, подтягиваю тарелку ближе к себе и хватаюсь за вилку. Сначала еда, потом все остальное.
— Приятного аппетита, — серьезно произносит Богдан, ломая весь мой веселый настрой. Он садится напротив.
Едим мы в полной тишине. Она давит, и спустя минуту я уже лениво ковыряю вилкой жидковатый желток в яйце. желание продолжать есть пропадает, я смотрю на выставленные на стол продукты.
В душе зреет странное нехорошее предчувствие. Но у нас с Даном вроде бы перемирие, тогда к чему все это? Может, я просто волнуюсь, потому что у меня и отношений-то нормальных не было, а тут мы в одном доме, в одной постели. Занимаемся сексом, а потом мило завтракаем вдвоем.
Для меня подобные перемены чересчур внезапные, чтобы я так легко их принимала.
А еще Ольховский как закрытая книга, вдобавок написанная на китайском. Я понятия не имею, что творится в его голове и как вообще вести себя с ним. Не то чтобы я собиралась подстраиваться под мужчину, просто хочется хотя бы немного спокойствия.
— Я давно знал, что ты моя истинная, — слова звенят, как разбитый в абсолютной тишине хрусталь. Моя вилка со скрежетом проскальзывает по тарелке.
Мы с Даном морщимся, и я наконец поднимаю на него взгляд.
— Что?
— Ты слышала.
Облизываю губы. В висках стучит. Я подаюсь вперед, прищуриваясь, чтобы не упустить ни одной эмоции, которая отобразится на лице Богдана.
— И как давно?
Ольховский откладывает приборы и отодвигает тарелку к центру стола. Напряжение стягивает все мышцы в моем теле. Интуиция вопит, что ничего хорошего от этого разговора ждать не стоит, но я уже не пойду на попятную.
— Примерно четырнадцать лет, — отзывается спокойно, будто не сообщает мне оглушительную новость.
— И все это время молчал?! — подскакиваю со стула, и даже вопросительный альфа-взгляд не пригвождает меня к месту. Всплескиваю руками и осматриваю стол, думая, что бы схватить и кинуть в Ольховского. — Какого черта, Дан?
— Мне нужно было оставить метку шестилетке? — злится в ответ.
— А когда я признавалась тебе в любви? Тебе не кажется, что было отличное время, чтобы сказать? — хватаю кружку и бросаю ее в сторону Богдана. Он уворачивается.
Стул, проехав по полу со скрипом, падает. Богдан поднимается и упирается кулаками в стол, наклонившись вперед. Кружка разбивается вдребезги и остатки кофе пятном и брызгами расползаются по комнате.
Я притормаживаю на пару мгновений. Дыхание учащается, грудь то вздымается, то опадает. Дан убийственно спокоен. Даже бесит. Как можно было молчать столько лет? Я для него какая-то игрушка, что ли? Или это извращенный способ сделать мне больнее?
— Или ты ждал, когда я выйду замуж за другого?
— Даже не начинай, — Ольховский угрожающе сдвигается в сторону, обходя стол.
Я медленно иду в противоположную сторону.
— А что такое? Представил меня в белом платье и признающейся в любви другому? Прекрасная бы сложилась сказочка об истинных! — хлопаю в ладони и склоняю голову набок. Ядовито улыбаюсь. По лицу Богдана ходят желваки. Он весь становится как-то внушительнее и опаснее, будто бы раздается в спине. Во взгляде проскальзывает сталь, я вижу ее холодный блеск. Горло сжимается в панике, но я уже начала, и мне необходимо выплеснуть все эмоции, чтобы они больше меня не беспокоили.
— Мира, хватит! — мы обходим стол по кругу, меняемся местами.
— Он пришел за ней, но было уже поздно. И что же теперь делать с разбитым сердцем!— голос звенит от напряжения. Волосы на затылке стоят дыбом. Если бы у меня была внутренняя волчица, она бы наверняка сейчас ощерилась.
— Ты не знаешь, о чем говоришь.
— Конечно, — хлопаю ладонью по столу. Тарелки со звоном подпрыгивают. — Это ведь не я ждала свою якобы истинную целых четырнадцать лет!
— Я не мог оставить тебе свою метку.
Слова звучат как белый шум. Я вижу, как двигаются губы Богдана, но информацию не воспринимаю.
— Или, может, ее никогда и не было, а ты придумал удобную сказку для всех?
Грохот обрушивается на барабанные перепонки, проверяя их на прочность. Всего секунда, и стол переворачивается на бок, а тарелки звонко бьются.
Взвизгнув, разворачиваюсь, чтобы сбежать прочь, но Богдан настигает в два счета. Толкает меня к стене и придавливает своим телом. Я давлюсь воздухом. Дергаю руками, пытаясь найти его и задеть, но Ольховский жмется грудью к моим лопаткам лишь сильнее, а потом и вовсе перехватывает мои руки и поднимает их над головой.