— Пусти! Ты не имеешь права! — уперевшись коленями, толкаюсь назад бедрами, но тут же испуганно замираю, потому что утыкаюсь прямо в его пах, где все твердо, как было во время нашего утреннего секса. — Животное! Дан, отпусти меня!
Его пальцы путаются в моих волосах, сжимаются у корней волосы, вынуждая запрокинуть голову. Он носом скользит по шее, втягивая запах моей кожи.
Мурашки колесят одна за другой. Нутром я чувствую, что Богдан не причинит мне вреда. Эта вера идет откуда-то из глубины души, но рационализм твердит обратное. Этот зверь взбесился и зажал меня у стены. Я даже пошевелиться не могу!
— Когда-нибудь… — он запинается. Тяжело сглатывает. Его горячее дыхание печет за ухом. — Когда-нибудь я накажу тебя за твой дерзкий язык. И за то, что сомневаешься во мне и в нашей связи, — он отпускает мои волосы и скользит рукой вниз. До боли сжимает ягодицу. Кусаю губы, чтобы не застонать, потому что происходящее совершенно диким образом граничит с извращенным удовольствием.
— У меня ни одной причины безоговорочно верить тебе, — произношу сквозь плотно сжатые зубы.
Внизу живота собирается жар, словно там плавится металл, оседая тяжестью. Я свожу ноги, молясь, чтобы Дан не заметил этого. Происходящее не должно меня возбуждать.
— У тебя есть единственная весомая, — Богдан целует кожу прямо за пластырем, и я со свистом втягиваю воздух через нос. — Помни о ней, когда снова решишь в меня что-либо швырнуть. Я не всегда смогу быть таким милосердным, как сейчас, — продолжает чертить дорожку из поцелуев. — Бля, хочу тебя опять. Трахнуть так, чтобы у тебя не осталось сил на любое сопротивление, чтобы мое имя кричала и просила еще. — Ведет языком по шее вверх, задевает мочку уха. — Не играй со зверем, Мира, — порочно шепчет, словно призывая сделать прямо противоположное словам.
— Боишься проиграть? — снова кусаю его, пусть и морально. Зажмуриваюсь, чтобы не выдать себя с потрохами, хотя тело уже льнет к Богдану. Я только сейчас понимаю, что вторая его рука больше не держит мои запястья, а уже вовсю мнет грудь.
— Боюсь тебя сломать, — выдыхает и разворачивает меня лицом к себе. Долго смотрит в глаза.
Я вдруг осознаю всю серьезность его слов. Ольховский — зверь, а я каждый раз его провоцирую. Постоянно хожу по грани, а иногда и заступаю за нее, проверяя выдержку. И ни разу еще Богдан не перешел черту, он всегда останавливался. Но, может, и правда, если долго провоцировать, то любое терпение закончится, и тогда неминуемо придет расплата? Шумно сглатываю. Дан улыбается и порывисто меня целует, сразу с языком. Я неуклюже отвечаю, все еще не перестроившись после его фраз и своей обиды.
Богдан не позволяет поцелую перерасти во что-то большее. Мы так и зависаем на грани возбуждения, похоти и гнева. Балансируем между эмоциями, находя спокойствие в самом неспокойном действии.
Ольховский гладит пальцами щеку, упирается своим лбом в мой. Я закрываю глаза и просто его чувствую. Наши эмоции перетекают от него ко мне и наоборот. Мы будто становимся одним целым.
— Мира, давай попробуем в эти дни жить… дружно? Не провоцировать, — он произносит это неохотно, будто сам противится. Смирение вообще не в духе Богдана. Ему нужно крушить, брать силой, давить авторитетом. Его методы понятны. Они идеально вписываются в поведение альфы, но теперь ему приходится принимать новые правила игры. — На меня и так все время давит связь. Я не хочу воевать еще и с тобой. По крайней мере до того, как мы вернем тебе волчицу.
Я резко вскидываю голову. Мажу лбом по колючему подбородку Ольховского. Сердце сжимается и переворачивается. В горле моментально пересыхает. Это, должно быть, шутка. И я бы так и подумала, если бы не серьезный взгляд Богдана.
— В-вернешь мне что? — я сбрасываю с себя его руки и медленно отступаю.
Страх сковывает грудь. Я не могу сделать вдох.
— Твоя способность к обороту никуда не делась, Мира. Ты такой же зверь, как и каждый в стае. Это можно вернуть. Я пока не знаю всех подробностей, но выясню в ближайшее время.
Слова тают, оставляя после себя болезненный смысл. Мне больно, так больно, что глаза печет от слез. Я не разрешаю себе заплакать, сейчас не лучшее время для этого.
Мой мир, выстроенный по кирпичикам, рушится. Столько лет я училась быть другой, каждый мой день был адом, пока все, кому не лень, показывали мне, насколько я ущербна в сравнении с другими молодыми оборотнями.