Богдан присаживается рядом на корточки, наклоняется еще ближе. Его грудь уже упирается в мое плечо. Сердце сбивается с ритма — мне немного волнительно. Я знаю Ольховского с детства, и он никогда не был ко мне так близко, как сейчас. Наверное, пятнадцатилетняя я умерла бы от восторга, если бы узнала, что мы будем настолько рядом. Я же испытываю острую потребность отстраниться. Ерзаю на неудобном стуле, на край не сдвинуться — боковая поддержка не дает, поэтому я просто отклоняюсь в сторону.
Дан напирает. Он делает вид, что смотрит в отчет, но я буквально чувствую, как жжется его взгляд в разрезе юбки. Мамочки, поверить не могу! Что с ним происходит? Это ударная доза кофеина? Никогда не слышала о подобном действии на зверей. Кошусь на Богдана, боковым зрением улавливаю подозрительную желтизну во взгляде.
О, нет!
— Дан! Дан, твои глаза, — отшатнувшись, насколько вообще возможно в этом отвратительном кресле, поворачиваюсь к Ольховскому лицом.
Он медленно, словно хищник на охоте, поднимает на меня свой взгляд. Вместо темно-карих, почти черных, глаз — на меня смотрят волчьи желтые. Я их уже видела, когда подсматривала за Богданом во время его оборота. Сейчас, когда он… человек, это выглядит странно и до дрожи в коленках пугающе.
Воздух между нами стремительно электризуется и тяжелеет. Напряжение оседает в легких вместе с вдыхаемым кислородом. Мы так и прожигаем друг друга взглядами, выжидая что-то. Я хорошо знаю, что от хищника нельзя бежать. Богдан… понятия не имею, что творится сейчас в его голове.
— Сейчас пройдет, от тебя слишком приятно пахнет, — хрипло выдавливает из себя Ольховский. — Давай закончим, — он поднимается и сразу же от меня отходит.
Подхватив листы, идет к окну. Дышит воздухом и не оборачивается, жестом давая мне знак продолжать.
И я продолжаю. Вычитываю едва ли не по слогам, чтобы ничего не пропустить. Богдан кивает и периодически что-то говорит, но чаще соглашается. Последний лист идет как по маслу. Я вещаю в полной тишине, уже приноровившись и настроив радар на ошибки. Оказывается, ничего сложного при должной усидчивости. Даже интересно копаться в пунктах и по косточкам разделывать текст.
Но Ольховского я все равно недолюбливаю за навязанную работу.
Закончив, поднимаюсь. Дан до этого сосредоточенно пялившийся в окно, реагирует на движение и оборачивается. Я не сразу замечаю, что взгляд у него все еще звериный, поспешно опускаю голову и возвращаю карандаш на стол.
Убрать руку не успеваю — ее накрывает горячая ладонь Богдана, пока вторая устраивается на моей талии и одним резким движением втрамбовывает мое тело в мускулистую грудь Ольховского.
— Дан! — кричу протестующе, упираясь свободной ладонью в плечо Ольховского.
— Что, блядь, было в том кофе? — хрипит он и, не дождавшись ответа, впивается в мои губы.
Глава 5
Это не поцелуй — это сумасшествие. Дан дикий и грубый. Терзает мои губы с таким напором, будто дорвался, наконец, до того, чего желал сильнее всего. Святая Луна, нельзя так целоваться, особенно со своими подчиненными. Особенно с теми подчиненными, которые тебя на дух не переваривают.
Его губы изучают мои, язык скользит, ныряет в мой рот, не встретив сопротивления, и кружит, играя, пробуя, проверяя границы дозволенного. А я настолько растеряна, что не могу их выставить. Позволяю ему все, тело откликается, жар бежит по венам, сердце оголтело тарабанит в груди.
Закрываю глаза, сдаваясь. Дан, рыкнув по-звериному, усаживает меня на стол, вклинивается мне между ног, так что разрез на юбке трещит по швам. Это ненадолго отрезвляет. Я запрокидываю голову, не давая ему больше себя целовать. Богдан, не растерявшись, впивается в мою шею губами и зубами. Лижет бьющуюся от страха и не вовремя нахлынувшего возбуждения венку. С моих губ срывается стон.
Кусаю губы. Толкаю Дана в грудь, но сейчас проще сдвинуть с места скалу, чем оторвать его от меня. Когти вспарывают ткань топа, ошметки летят на пол, а я остаюсь наполовину голой, потому что под этот корсет нет нужды надевать белье.
— Богдан! — выкрикиваю, когда его зубы примеряются к моей шее. Нет, нельзя. Нам вообще не стоит заниматься ничем подобным.
Он дергает меня за бедра к себе. Врезаюсь в его грудь, промежностью чувствую эрекцию.
— Хочу тебя здесь и сейчас, Мира, — шепчет, продолжая выцеловывать ключицы. Он спускается ниже, к груди. Ведет языком по ложбинке, кусает твердый сосок, посасывает и лижет его. Задыхаюсь, горло будто жгутом стягивает. Мне хорошо и приятно, настолько, что я зарываюсь пальцами в густые темные волосы и просто их глажу, не в силах оттянуть. Я жалкая слабачка, которая умирает под напором альфы. — Пиздец как хочу. Моей будешь. Сегодня весь день и всю ночь. Я тебя никуда не отпущу.