— Ну как, гениальная мысль посетила тебя в этот раз? — с лёгкой насмешкой спросила она, когда над горизонтом начал подниматься краешек Сель, малой серебристой луны, наполняя сад мягким, чуть мерцающим светом.
Её вопрос звучал как привычная реплика в долгой игре, в которой они участвовали на протяжении многих циклов. Игра началась давно, в те времена, когда они были молоды, полны сил и веры в бесконечность своего пути.
— Сегодня ночью не будет на небе лун, а небо будет безоблачным! — однажды возбуждённо сказал он, с искорками детского восторга в глазах. — Давай будем смотреть на звёздный свет!
Она, тогда ещё юная и немного скептичная, с усмешкой ответила:
— Зачем тебе это? Не лучше ли выспаться как следует?
Его не задел её тон, наоборот, а только подстегнул желание уговорить.
— Выспаться мы всегда успеем, а сегодня у нас есть шанс обрести озарение! — с жаром говорил он, жестикулируя так, словно пытался охватить словами необъятное. — Представь, гениальная идея посетит нас, и мы оставим свои имена в истории на сотни циклов! Это же бессмертие!
Ей захотелось сделать приятное своему спутнику, и она решила поддаться на убеждение.
— Хорошо, давай.
Они сидели всю ночь, глядя на звёзды, иногда тихо переговариваясь, иногда просто наслаждаясь молчанием. Под утро, когда первый свет коснулся земли, она, стряхивая росу с густой каштановой шерсти, спросила с иронией:
— Ну что, посетило ли тебя озарение?
— В этот раз нет, но в следующий — обязательно! — с вызовом ответил он.
Так началась их игра. Каждый раз, когда на небе не было лун, они отправлялись любоваться звёздами. Эта традиция стала для них чем-то большим, чем просто забава. Это стало их личным ритуалом общения с мирозданием.
Но сегодня что-то было иначе. Когда она задала привычный вопрос, он не ответил сразу. Молчание затянулось, и она обратила внимание на его позу. Обычно расслабленный, он теперь сидел напряжённо, словно готовился к чему-то важному.
— С тобой всё в порядке? — обеспокоенно спросила она, осторожно касаясь его руки.
Он резко выпрямился, как будто принял решение, и посмотрел в её глаза.
— Айнель, — произнёс он едва слышно.
— Прости, я не поняла, что ты сказал? — переспросила она.
Он медленно наклонился к ней ближе, так близко, что она почувствовала его тёплое дыхание на своей щеке. Он слегка навалился на неё плечом, и она ощутила, как его тело сотрясает мелкая дрожь. Он снова еле слышно прошептал непонятное:
— Айнель.
Она так же тихо спросила:
— Я не понимаю, что значит это «Айнель».
— Это мое имя. Подлинное имя.
Она отшатнулась от него, словно внезапный порыв ветра разрушил их привычную близость. Её взгляд — растерянный и одновременно острый — скользнул по его лицу, такому знакомому, но теперь внезапно ставшему другим. Казалось, она смотрит на него в стотысячный раз, но видит его впервые.
Подлинное или истинное имя — сокровище любой души, её первозданная суть, известная лишь Создателю и первым детям его, богам-хранителям миров. Подлинные имена были не для смертных. Их забывали при рождении, и лишь после смерти, проходя путь очищения в Великом Древе, души вновь обретали свою истинную сущность, вспоминали имя, данное самим Создателем. Иногда, невероятно редко, случалось такое, что разумному удавалось сохранить имя в своей памяти после рождения или как-то обрести его в течении жизни. Сохранять это знание — редчайшая привилегия и огромная ответственность. Никто не делился тайной своего имени: ни мать — с ребёнком, ни брат — с братом. Знание истинного имени другого разумного даровало большую власть над его судьбой. В их народе считалось, что тот, кто сумеет сохранить подлинное имя в тайне ото всех, обретет огромное счастье в следующем круге жизни.
Её голос, обычно мягкий, теперь дрожал, словно срывался под непосильным весом:
— За... зачем ты мне это сказал?
Он молчал, и его грудь тяжело вздымалась, словно он только что преодолел долгий переход. Наконец он произнёс:
— Я очень тебя люблю, всегда любил, и с каждым циклом это чувство становится сильнее... Понимаешь, мне страшно... Страшно потерять тебя навсегда, — его голос дрогнул, и он замолчал, стараясь подавить ком, вставший в горле.