– Запомни! От меня никто и никогда не уходит… если только на тот свет. Понял, крыса? – шипел Ферланд, брызгая слюной. – Постарайся в следующий раз порадовать меня информацией и не вздумай слинять, иначе… – затем он скривил лицо и резко оттолкнул трясущегося мужчину. – В общем, не подведи меня.
– Н-не подведу, об-бещаю… – жалобно пропищал тот в ответ и, словно китайский болванчик, часто закивал головой.
– Поди вон… От тебя воняет дешевым одеколоном и страхом. Тебе срочно нужно в уборную…
Марка не нужно было просить дважды, он быстро вскочил и, запнувшись о потертый пыльный ковер, выскользнул из ложи…
– Айзек, – обратился Ферланд к стоящему за его спиной охраннику – угрюмому здоровяку с ничего не выражающим лицом. – Проследи за этим недоразумением. Боюсь, как бы он со страху глупостей не наделал. Если понадобиться – проведи разъяснительную работу, но не переусердствуй он еще нужен мне живым.
– Хорошо, мистер Ферланд, – пробасил громила и тихо удалился.
– А я ребятушек пока посмотрю, душу отведу… Чем они сегодня порадуют дядюшку?.. – толстяк мерзко захихикал и, поудобнее устраиваясь, заерзал в тесном для его комплекции кресле…
… Джойс Килмер в напряжении стоял за кулисами и прислушивался к поведению зала в предвкушении появления кумиров. Зал гудел от разговоров и буквально дышал нетерпеливым ожиданием... Наконец погас свет… В темноте, тут же, словно тысячи маленьких светлячков, загорелись экраны телефонов. На мгновение стало оглушительно тихо, но уже в следующую секунду зал взорвался таким криком, что, казалось, будто потолок вот-вот рухнет им на головы. В этом крике слышалась такая дикая страсть, восторг, счастье, боль и необузданная энергия, текущая по воспаленным венам, что становилось страшно…
Постепенно лучи софитов осветили сцену, выпущенный легкий дым создавал иллюзию тумана, из которого медленно появились участники группы. Зал затих, с жадностью впитывая каждое их движение, каждый невольно брошенный взгляд и вздох. В этот раз ребята выглядели иначе – на них не было ни дерзкой рокерской одежды с прилагающейся амуницией, ни дико торчащих волос и грубых ботинок, ни кожаных браслетов и цепей. Сегодня все были одеты абсолютно одинаково – белые свободные брюки, водолазки и красные мантии, расшитые серебром. Костюмы вкупе с мрачными декорациями, фиолетовыми подсветками и редкими всполохами небольших бегающих огней создавали впечатление нереальности происходящего, как будто всех утягивало в таинственный чуждый мир. В центре сцены стоял солист, опустив голову и кутаясь в плащ. Его длинные волнистые светлые волосы были собраны в тугой пучок, открывая высокий лоб. Чуть поодаль за ним находился гитарист. Он нежно прижимал к себе красную лакированную гитару и загадочно улыбался. Затем ребята медленно поменялись местами и застыли. Барабанные палочки тихо начали отбивать такт, следом зазвучали первые аккорды гитары, всем полюбившейся «Вернись». Зал внимал каждому звуку. Неожиданно для всех вступление к песни начал читать не Кайл, а Роджер.
… Сны… Бесконечность… Страх и… тоска…
Голос гитариста был более мягкий и тихий. Как воспринимать эту песню зрители еще не понимали, но, доверяя своим идолам ожидали очередного чуда…
Странность… Туманы… Мрак… Пот с виска…
Я так скучал… в ожидании тебя… только тебя… только тебя…
Затем к микрофону приблизился солист и так же мягко, словно вторя гитаристу, без прежнего надрыва, но по-новому завораживающе красиво запел:
… Ты мне снишься все реже, реже.
Я всматриваюсь в темноту…
Наши раны все еще свежи.
Я кричу тебе в пустоту…
Песня приобрела новые оттенки – более нежные, чувственные, но такие же грустные и тоскливые. Словно в душу вместо веры прокралась обреченность. Припев снова подхватил гитарист:
Мое сердце тебя не забудет!
Мое сердце тобою болит!
Мое сердце тебя не осудит!
Мое сердце тебя хранит… Хранит!
В голосе звучало уныние и горечь потери. Вторую часть припева вновь запел солист – более мощно, с зарождающейся надеждой…
Оно не забудет,
Оно так болит,
Оно не осудит,