— Отойдите от ребенка, пустите лекаря! — раздается грозный старческий голос, дребезжащий и надтреснутый, но я не могу убрать сейчас руки, нельзя прерывать ритуал. Магия пульсирует между мной и ребенком, связывая нас невидимыми нитями.
— Кто они вообще такие? Что творят? Дитю нужен лекарь! — вновь голос, но уже другой, женский, противный, режущий слух как несмазанная петля.
А в следующую секунду меня хватают за плечо в попытке оттащить. Чувствую чужие пальцы — грубые, шершавые — впивающиеся в мою кожу.
— Не трогай! — вскакивает Арфа, отпугивая человека, и в этот самый миг по улице разносится общий вздох, словно сама земля втянула воздух.
— Глаза горят! Зеленым! — шепчутся люди, и их шепот шелестит как осенние листья, а их голоса пронизаны ужасом, от которого воздух будто наэлектризован.
— Лесная нечисть! — как завопят они, и крик этот бьет по ушам как удар колокола, а молящаяся мать, которая все это время стояла возле нас на коленях, отшатывается так, что падает на попу с глухим стуком.
Ее глаза округляются, блестящие от слез, слезы вдруг останавливаются, словно замерзают на щеках, и на их месте пылает страх. Но уже не за жизнь ребенка, а потому, что перед ней — лесной монстр из страшной сказки. Я.
— Хватай вилы! Уберите ведьму от ребенка! Она пытается его убить! — горлопанит толпа, и воздух вибрирует от их криков.
— Она пытается его спасти! — кричит сестра, ее голос звенит отчаянием, но кто поверит Лесной?
Народ шумит, суетится, слышен скрежет металла, хватая оружие, и я понимаю, что в следующую секунду могу лечь рядом с этим мальчиком.
Бездыханной, мертвой. И Арфа вместе со мной… Нужно что-то придумать! Сердце колотится в горле, во рту пересыхает.
— Стоять! — раздается грозный сиплый голос, от которого мурашки бегут по коже.
Поворачиваю голову и вижу приближающиеся тени в разлетающихся по ветру черных плащах, которые шелестят, как вороньи крылья. Чистильщики, во главе которых капитан без маски.
Он останавливается, ветер подхватывает его белые волосы, похожие на паутину, расплескивая противный запах по округе — запах железа, пота и чего-то еще, неприятного, от чего хочется зажать нос. А другие тут же окружают нас с сестрой, их сапоги поскрипывают по камням мостовой.
"Вот и закончился побег… Вот и все…", – пролетает мысль в голове, пока мои глаза изучают толпу.
Лица этих людей я вижу впервые, каждое полно эмоций — страх, ненависть, любопытство смешиваются на них как краски на палитре, а они смотрят на нас так, будто прекрасно знают, кто мы такие. Ненавидят, боятся… И я не знаю, какое из этих чувств сейчас перевешивает.
Однако среди всех этих лиц замечаю знакомое. Волк стоит сбоку от толпы. Не на виду, в тени, но в полной боевой готовности, его фигура напряжена как натянутая тетива.
Его рука лежит на рукояти меча, покоящегося в ножнах, и ожидающего своего шанса выскользнуть в любой момент. А взгляд волка — острый, решительный, словно наконечник стрелы — припечатан к чистильщикам.
Он, в отличие от "масок", не спешит оглядывать толпу, меня и Арфу, чтобы понять, что здесь происходит. Он будто и так все знает…
А затем переводит взгляд на меня. Упрекающий взгляд, от которого что-то сжимается внутри… Не понимаю…
— Ведьмы! Лесная нечисть! — горлопанят жители, отойдя от шока.
Кидаются к чистильщикам, как дети к родителям, надеясь на помощь и избавление.
— Они убили мальчика! — твердят они, свято уверенные в своей правоте, их слова падают тяжелыми камнями.
А ведь Арфа кричала им, что мы пытаемся помочь, ее голос еще звенит в ушах.
"Ничего… ничего вы не измените, сколько бы ни пытались. Ненависть в сердцах людей так глубока, что они скорее сожгут вас, чем поверят в благие намерения", — всплывают в памяти слова наставницы, ее глаза полные боли разочарования, словно зеленые озера печали. Ее желание нас уберечь, пусть и такой страшной правдой.
Я знала, что она права, всегда знала… Я не искала понимания или принятия, так отчего же так жжет сейчас в груди, словно раскаленный уголь вложили между ребер. Отчего обида и боль царапают горло?