— Разумеется. Всё будет так, как ты скажешь. Тебе у нас понравится, вот увидишь. И Франкон тебе понравится. Он ведь и сам начинал у Камерона.
— Уж ему-то не стоит этим похваляться.
— Ну…
— Ладно, не переживай. Этого я ему в лицо не скажу. Вообще ничего никому говорить не стану. Тебе это надо было знать?
— Да нет. За это я не переживаю. Мне вообще такое в голову не приходило.
— Тогда решено. Спокойной ночи! До понедельника.
— Да, но… я особенно не тороплюсь, я ведь, собственно, пришёл тебя проведать и…
— В чём же дело, Питер? Что тебя беспокоит?
— Ничего… Я…
— Ты хочешь знать, почему я так поступаю? — Рорк улыбнулся, без сожаления, но и без энтузиазма. — Так ведь? Я скажу, если тебе интересно. Мне совершенно безразлично, где теперь работать. В городе нет архитектора, у которого мне хотелось бы поработать. Но где-то работать надо, можно и у твоего Франкона, если там согласны на мои условия. Я продаю себя, Питер, я готов вести такую игру — до поры до времени.
— Честное слово, Говард, не надо так смотреть на это. У нас перед тобой откроются безграничные возможности, надо только немножко пообвыкнуть. Хотя бы увидишь, для разнообразия, как выглядит настоящее архитектурное бюро. После Камероновой дыры.
— Об этом, Питер, помолчим. И сейчас, и после!
— Я не собирался критиковать и… я вообще ничего не имел в виду. — Он не мог сообразить, что сказать и какие, собственно, чувства следует испытывать. Это была победа, но какая-то уж очень неубедительная. Но всё же победа, и ему очень хотелось найти в себе хоть какую-то симпатию к Рорку. — Говард, пойдём выпьем. Отметим, так сказать, событие.
— Извини, Питер. Это в мои служебные обязанности не входит.
Китинг шёл сюда, готовый проявить предельную осмотрительность и весь такт, на который только был способен. Он добился цели, которой в глубине души и не рассчитывал добиться. Он понимал, что сейчас не следует рисковать. Нужно молча удалиться. И всё же нечто необъяснимое, не оправданное никакими практическими соображениями подталкивало его. Он не выдержал:
— Ты можешь хоть раз в жизни держаться как человек?
— Как кто?
— Как человек. Просто. Естественно.
— Я так и держусь.
— Ты вообще способен расслабиться?
Рорк улыбнулся — он ведь и так сидит на подоконнике в совершенно расслабленной позе, лениво привалившись спиной к стене, болтая ногами. Даже сигарета висит между пальцев, которые совсем её не удерживают.
— Я не об этом! — взвился Китинг. — Почему ты не можешь пойти и выпить со мной?
— А зачем?
— Неужели обязательно должна быть какая-то цель? Непременно надо всегда быть таким чертовски серьёзным? Ты не способен хоть иногда сделать что-то без всякой причины, как все люди? Ты такой серьёзный, такой старый. Для тебя вечно всё такое важное, великое, каждая минута, даже если ты ни черта не делаешь! Неужели ты не можешь просто отдохнуть, быть не столь значительным?
— Не могу.
— Тебе не надоело быть героем?
— А что во мне героического?
— Ничего. Всё. Не знаю. Дело не в твоих поступках. Дело в том, как чувствуют себя другие в твоём присутствии.
— И как же?
— Неестественно. Напряжённо. Когда я нахожусь рядом с тобой, мне всегда кажется, что я поставлен перед выбором. Или я — или весь остальной мир. Я не желаю такого выбора. Не желаю быть изгоем. Хочу быть со всеми или, по крайней мере, не один. В мире так много простых и приятных вещей. В нём есть не только борьба и самоотречение. А у тебя получается так, будто ничего другого и нет.
— От чего же это я самоотрекся?
— О, ты никогда ни от чего не отречёшься! Если тебе что-нибудь втемяшится в голову, ты и по трупам пойдёшь! Но кое от чего ты отказался уже потому, что никогда не хотел этого.
— Это оттого, что невозможно хотеть и того и другого.
— Чего «того и другого»?
— Слушай, Питер, я ведь тебе ничего подобного о себе не рассказывал. С чего ты это взял? Я никогда не просил тебя выбирать между мною и чем-то ещё. Что же заставляет тебя думать, будто я тебя ставлю перед выбором? И почему ты себя неуверенно чувствуешь, если так уверен, что я не прав?
— Я не… не знаю. Я не понимаю, о чём ты говоришь. — Затем Китинг неожиданно спросил: — Говард, за что ты меня ненавидишь?
— Я тебя не ненавижу.
— Вот, вот именно! Так за что, за что ты меня не ненавидишь?!
— А зачем мне тебя ненавидеть?
— Чтобы я хоть что-то мог чувствовать! Я понимаю, что ты не можешь любить меня. Ты никого не можешь любить. Так не добрее ли дать людям почувствовать, что ты хотя бы ненавидишь их, чем просто не замечать, что они существуют?