— Поразительная сволочь, скажу я тебе, — продолжал Миша, будто ничего серьезного и не случилось, а подобная белиберда происходит тут постоянно. — Первое время мне казалось, что его пагубные привычки можно победить, а потом выяснилось, что и не привычки это вовсе…
— А что? — спросил я.
— Природа хиста. Понимаешь, помимо характера, индивидуальных предпочтений и прочей херни, у каждой нечисти есть своя особенность, присущая только этому виду. Особенность, граничащая с зависимостью. Они могут подолгу держаться — месяц, год, два, но когда-нибудь все равно сорвутся. Нечисть есть нечисть. Поэтому чего на нее обижаться.
— Даже высокоранговая? — спросил я, впервые осознав, как хорошо, что рядом не было Юнии. Едва ли ей понравилось бы, что сейчас говорил Егерь.
— Любая. Говорю же, нечисть есть нечисть. Ее человеком не сделаешь. Не мне тебе, конечно, рассказывать, но чудес не бывает. Даже в нашем мире все подчиняется строгим правилам.
— Когда человек не может объяснить определенную природу вещей, он и называет это чудом, — решил поспорить я.
— Ты напоминаешь мне прыщавого подростка, который считает, что первая давшая ему женщина будет избранницей на всю жизнь. Извиняй за резкость, но так и есть. Поверь мне, не первый год небо копчу. С нечистью можно жить, но приближать ее не надо. У них свои погремушки, у людей свои. И не всегда они находятся рядом. Просто понимай, что если берешь себе на постой нечисть, то будешь нести за нее ответственность. Я вот понимаю.
Он отмахнулся, давая понять, что это разговоры легкие, несерьезные, которые будто и внимания особого не стоят.
— Давай лучше от жиртреста к неразумной нечисти. Короче, как я и говорил, оставить твою… — на мгновение Егерь замер, будто боясь произнести слово вслух, но все же пересилил себя, — грифониху можно. Но для начала надо умаслить местного лешего. А он довольно своеобразный.
— Разве нельзя просто оставить ее здесь?
— Можно. Только тут, как в том анекдоте, есть нюанс. Забрать ты потом ее сможешь лишь силой.
— С чего это?
— Если не заявить права на нечисть, то получится, что она ничейная. Невероятно редкая нечисть, которая живет в лесу. Догадался, о чем я?
Я кивнул, потому что и правда начал догадываться, а Миша между тем продолжил:
— Понимаешь, лешие промеж собой тоже понты колотят. Почище каких-нибудь коммерсов или чиновников. У кого нечисти под рукой больше, у кого владений, у кого тварь какая уникальная. А ты сам подумай, если вдруг заведется здесь грифониха, захочет потом леший ее первому встречному отдавать?
— Я не первый встречный.
— Ты будто не в России живешь. Тут проще всего все промохать, а потом доказывать, что ты не верблюд. Да, да, Новгородское княжество, Тверское, Туровское, а по сути все одно. Поэтому надо сразу на берегу подумать, как и о чем ты с ним будешь разговаривать.
— А ты что подскажешь?
— Лешак тут старый, опытный, временами жесткий. Не дай бог ты свою слабость с ним покажешь, потом уже обратно не отыграешь. Надо обстоятельно ко всему подойти.
— Жесткий, говоришь? — задумался я. — Слушай, а у тебя есть еще хлеб? Только самый обычный.
— Хлеб есть, — спокойно ответил Егерь. — Я его сам пеку. У меня тут, понимаешь ли, вроде как один дополнительный рот, но такой десятерых стоит.
— А зачем ты его вообще держишь?
Виктор даже жевать перестал, обратившись в слух.
— Есть у него определенные плюсы, — почесал небритый подбородок Егерь. — Пусть и небольшие. Да и привык. Скажем так, он мне дорог как память.
Жиртрест обиженно засопел. Так сразу и не поймешь, что именно ему не понравилось: снисходительное обращение к нему в третьем лице или весьма сомнительный комплимент. Я же не стал допытываться.
Вместо этого позаимствовал еще у Егеря соль, потому что обычай требовал не просто явиться с краюхой хлеба, а щедро посолить ее. Мне думалось, что едва ли местный леший такой любитель подобного угощения, но своеобразные поконы и условности — то, что нечисть чтила больше всего. И в этом они очень походили на людей.
К примеру, я часто раньше спорил с бабушкой по поводу религиозных обрядов. Она, как человек православный, следовала им в точности, чего я (как особь, считающая себя прогрессивной) не понимал. Нашим излюбленным спором было: «Почему нельзя мыться на Пасху?».
Тут даже моя вечно спокойная бабуля теряла терпение, потому что наш разговор начинал превращаться в сказку про белого бычка: