Но самым неожиданным всегда был, разумеется, финал. Ивар здешний, не будучи в тот момент Иваром тамошним, никогда не мог предсказать его, хотя неоднократно прошел этот маршрут. Просто в какой-то момент великолепный кофе в маленьких изящных чашечках, лакомые пирожные на блюдцах и вообще весь этот буйный праздник остроумия оказывались до предела исчерпанными, и наступало ничто. Нет, не то чтобы так вот буквально: раз и ничего. Все выходили из кафетерия и, выморочно прощаясь друг с другом, разбредались в разные стороны. И только тогда чудесный столичный бульвар начинал медленно, но неотвратимо расползаться по швам, сквозь грубо рваные раны проступал сказочной синевы туман и… приходилось снова и снова широко открывать глаза.
Комната, в которую Франсуаза привела Марго, выглядела именно так, как когда-то ее описывал Ивар: стены, покрытые кричащих цветов обоями, с назойливым бесстыдством глазели сразу с четырех сторон на всякого, кто входил в зал. В правом углу, напротив невыносимо пестрого мягкого дивана, существа веселого и жестоко-коварного, сиротливо приютилась небольшая тумбочка, на которой когда-то обитал маленький телевизор, предмет особой ненависти Франсуазы, приобретенный теперь уже бывшим мужем вопреки ее желанию. В центре потолка, также украшенного сочными обоями, живописно торчали оголенные провода. (В те времена, когда она еще была замужем, зал освещала отвратительно пышная люстра, оставленная бывшим супругом на память. Едва он исчез с горизонта, как Франсуаза собственноручно сорвала люстру и безжалостно вышвырнула в ближайший бак для мусора, стоявший у дома. Ее судьбу разделил и телевизор).
Дверь, ведущая в следующую комнату, была плотно закрыта. «Там, наверное, спальня, и в ней тоже нет верхнего освещения», – с неожиданной горечью подумала Марго. Франсуаза плавным жестом указала ей на диван, а сама легко опустилась на жесткий стул с высокой спинкой, одиноко стоявший у голой стены, сразу словно приросла к нему, высокая и прямая, как постамент, на котором она восседала. Шустрый ветерок, ворвавшийся в окно, игриво трепал ее роскошные волосы, переливавшиеся всеми оттенками солнца. «Ну разве можно вообразить, что у нее когда-то были абсолютно черные волосы?» – Марго мысленно недоверчиво покачала головой. И тут же прикрикнула на себя, собираясь в кулак для неизбежного и необходимого разговора. Франсуаза молча смотрела на нее; чуть раскосые глаза хозяйки дома не выражали ни малейшего признака нетерпения или любопытства, точнее, не выражали решительно ничего. Франсуаза, как и Марго, умела ждать.
– Мне нужно попасть в эксперимент, – безо всяких предисловий вдруг выпалила Марго. Чутье подсказало ей, что с этой яркой ящерицей по-другому нельзя, иначе, выбросив длинный хвост красивых, но ничего не значащих слов, она ловко ускользнет от прямого ответа. По удлиненному лицу впервые с начала встречи промелькнула легкая искорка неясного интереса. «У рыжих и выражение лица рыжее», – вспомнила Марго старый афоризм Ивара. Выражение лица Франсуазы было черным; только это и указывало на истинный цвет ее волос.
– И ты спешишь, – произнесла она наконец, не то спрашивая, не то утверждая как бы общеизвестный факт. Где-то далеко за окном лопнуло, распадаясь на малые и большие осколки, жестокое летнее солнце, и Марго поняла, что дело ее в основном сделано, хотя и не знала наверняка, какова цена удачи.
– Добровольцами для первой серии экспериментов занимается Морис (Марго вздрогнула про себя, услышав знакомое имя), послезавтра я выхожу на работу и сразу же пообщаюсь с ним; по телефону, сама понимаешь, такие дела не решаются, – проговорила Франсуаза, обшаривая взглядом свою гостью, впрочем, безо всякого видимого интереса. («Хочет определить, насколько я постарела», – насмешливо подумала Марго). – Думаю, проблем с тобой не будет; ты ведь подготовленная.
Марго уже открыла рот, чтобы спросить, что ее собеседница имеет в виду, но не успела. Услышав надрывный вопль телефона, Франсуаза легко вспорхнула с насеста и исчезла в темном проеме коридора. До слуха Марго сначала долетело любезное приветствие, затем холодное «да» и наконец «ах, так!», произнесенное тоном кота, настигшего мышку. Когда Франсуаза вновь появилась в дверном проеме, глаза ее сверкали, как две далеких звезды в черной пропасти неба, равных в своем величии и одиночестве.