Первое время мне было сильно не по себе - я боялась, что новая старая память затмит мою собственную. Старую. Или более новую. Черт побери, это так сложно! Говорят, что мы есть то, что мы едим. Ника ненавидит рыбу, то есть я ненавижу, зато Сельма ест все – она вообще от еды не отказывается. И как мне узнать, кто я такая, если я больше не могу даже ответить на простой вопрос о пищевых предпочтениях!
Пришлось идти за новым гардеробом к Венере, и она пришла в восторг от моего повзрослевшего тела. Потом еще недели две ушло на «обживание» в новом облике и изучение богатого наследства, которое мне оставила Сельма. Впрочем, как я скоро убедилась, наследство было не из худших. Сельма хорошо разбиралась в людях и была осмотрительна в выражениях, ее самостоятельность и смелость не раз помогали ей в жизни. В моем положении изгоя по собственной воле такая твердость характера была только на руку. Казалось, у Сельмы не было нервов вообще, но в глубине души и она тосковала. Хозяйка скучала по Мире, понимая, что у той своя восхитительная жизнь, где строгой старшей сестре и тяжелым воспоминаниям юности нет места. Скучала Сельма и по Джеду, хотя едва ли признавалась в этом себе самой. Нет, она не допускала мысли о том, что все могло бы сложиться иначе тогда, в 1929 году. Просто его обветренное доброе лицо иногда всплывало в памяти, почему-то не стираясь и не тускнея в череде лет.
После одного из таких воспоминаний, когда образ Джеда мелькнул перед моим мысленным взором, и сердце мгновенно отозвалось ноющей тяжестью, я решилась навестить дом Давида. Сама не знаю, что меня заставило бросить книги и едва не бегом устремиться по знакомой дорожке в скромное по меркам Муз жилище друга.
Дверь легко открылась, впустив меня внутрь. Замки здесь не в ходу. Не удивительно: кому в Центре Исправления Кармы понадобится влезать в чужую частную жизнь, когда от своих забот деваться некуда?
В комнате было прибрано и чисто, хотя слой пыли на книгах и барной стойке выдавал длительное отсутствие хозяина. Я заметила, что любимые фиалки Давида стоят на подоконнике живехонькие и бодрые, наверное, кто-то из Муз их поливает. Кольнула ревность: Давид мог бы и меня попросить присмотреть за цветами, а не кого-то из красоток вроде Венеры или Данаи. Я подошла к рабочему столу Мусагета. И остолбенела.
Среди бумаг, оставленных на столе, выделялся мастерски нарисованный простым карандашом портрет. Мой портрет. Сердце бешено заколотилось где-то у самого горла. Зачем Давиду рисовать меня, да еще в таком… как бы это, романтическом виде, с горящими глазами, развевающимися волосами и вообще! Если он ищет другую душу?!
Любой дурак бы понял, что портрет нарисован не просто так, а как минимум с искренней симпатией к модели. И я не дура – я вундеркинд, правда, по устаревшим данным. Я озадаченно вертела в руках листок бумаги, будто бы он мог ответить мне на миллион вопросов. И вдруг заметила, что ящерка на браслете ИКФ мигает алыми глазками. Что за новость?
Внезапно все части мозаики сложились в целую картинку, и она меня совсем не вдохновила.
Вот чем Сельма заработала себе кармический долг. И чтоб ей пусто было, этой вашей дурацкой Вселенной! Ведь теперь для очищения жизни мне придется сделать то, чего я боюсь едва ли не больше, чем возвращения Крона.
5
- Зигмунд! – заорала я, едва завидев в глубине лесной чащи знакомый олений силуэт с аккуратными рожками. – Зигги! Я здесь!
Олень неспешной, преисполненной достоинства рысцой припустил в мою сторону. Я вышла из своего домика, чтобы встретить друга на крыльце - ему было неудобно входить в помещение.
- Ты так кричишь, что я от волнения мог бы схватить приступ аритмии, - укоризненно проблеял Зигги, давая обнять себя за длинную шею. Мне так нравилась его шелковистая коричневая шерстка, что я приучила друга к обнимашкам, сославшись на то, что психологи рекомендуют обниматься не менее восьми раз в день для хорошего самочувствия.