Крон спросил о чем-то, и незнакомец согласно закивал. Мужчины перекинулись еще несколькими фразами, и гость направился к выходу.
- Не забудь, Зигмунд, - чуть громче окликнул его Крон. – Выведи ее из Академии, когда придет время.
Мужчина утвердительно кивнул и покинул побережье.
Крон махнул рукой Пифагору, и тот с готовностью поднялся на ноги: наконец, они уходят. Вскоре на берегу моря остались лишь крикливые чайки и ветер, поспешно заметающий песком стопку исписанных глиняных табличек.
2
На этот раз была очередь Пифагора отвечать за убежище. Философ выбрал отдаленный мирок «в северном стиле», из числа тех, что создавались тысячами на волне популярности скандинавской мифологии, а затем оставались в запустении. Жить за полярным кругом, где царят темнота и холод, - занятие не для слабых духом романтиков.
Мужчины обосновались в небольшом лесном домике, наполовину занесенном снегом. Растопив дровяную печь скорее от скуки, чем по необходимости, Крон уселся напротив огня и, казалось, замер или заснул с открытыми глазами. Не решаясь беспокоить спутника и стараясь не шуметь, Пифагор переставил часть посуды с кухонного стола, раздобыл несколько листков пожелтевшей бумаги, видавший виды угольный карандаш и разместился за столом, чтобы продолжить записи. За долгие века исследований привычка вести записи стала ежедневной.
В этот раз мысли не шли, и затупившийся кончик карандаша замирал в миллиметре от чистого листа.
Пифагор знал, что совсем скоро вечной жизни в околоземном секторе придет конец. Знал и наслаждался каждым мгновением, проведенным рядом с тем, кого так долго искал. У него еще столько вопросов к Крону!
Поначалу Пифагор боялся, что Крон не позволит ему остаться, но тот не возражал. Более того, иногда казалось, что молчаливый и бесцветный Крон даже удовлетворен присутствием философа в его странствиях.
Теряясь в догадках, Пифагор однажды напрямую спросил, почему Крон его не прогоняет. Тогда Крон взглянул на попутчика своими белесыми, как ртуть, глазами и ответил:
- Мне нравится общество мудрых.
- Это мне льстит, - продолжил неудовлетворенный ответом Пифагор. – Но как я уже не раз говорил, я не мудрец, а просто философ. Единственный мудрец – это Бог.
- Я здесь единственный Бог, - спокойно заметил Крон.
Он был прав.
С самого первого рождения Пифагор искал Бога. Того, кто заставил человеческое сознание говорить в голове звероподобного дикаря. Того, кто из животных инстинктов создал самые притягательные идеалы человека – Власть, Любовь и Безмятежность. Того, кто придумал душу и соединил ее с земной материей.
Пифагор не знал замыслов и имен Бога, но он его рассчитал – и нашел Крона. Теперь философ собирался употребить каждое мгновение оставшейся жизни на то, чтобы разгадать планы этого мрачноватого сверхсущества.
Слова вдруг потекли сами собой, будто прорвав невидимую плотину.
Пифагор поспешно и кратко записывал события последних месяцев – во всей этой неразберихе с перемещениями и скрытностью он совсем забросил свои дневники. Хорошо, что большую часть записей успел отсканировать на свой старый ИКФ, а лишние бумаги уничтожил. Пифагор интуитивно сжал в свободной руке медальон в виде солнышка со свернувшейся золотой змейкой внутри.
Пару недель спустя после знакомства Крон приоткрыл завесу тайны и попросил Пифагора о «небольшой услуге» - разыскать во Вселенной душу с самым несчастливым кармическим рисунком, проще говоря, с самым сильным проклятием. Когда Пифагор с большим трудом, проработав дни и ночи напролет, закончил свои расчеты и указал на малоинтересную земную девчонку, Крон удовлетворенно кивнул и заметил:
- Я думал, это не займет у тебя много времени. Да, она подойдет, условия проклятия почти идеальны.
Пифагор искренне старался быть полезным Богу, но Крон, казалось, не нуждался ни в друзьях, ни в слугах. Тем не менее, иногда они беседовали. Ни о чем конкретном, наоборот, скорее, о вещах отвлеченных – например, о смысле жизни и смерти, о красоте или истине. Крон говорил немного, чаще слушал, но если его мнение совпадало со взглядами Пифагора, утвердительно кивал с неопределенной полуулыбкой.